Расцветшие

Студенты первой и единственной межпланетарной Академии искусства находились перед гигантским панорамным вырезом в корпусе станции, подвешенной где-то в поясе ахейцев между Марсом и первым газовым гигантом. Нейронные системы фиксировали все нервные импульсы коры мозга и выводили на экран визуализации мыслей. Ученики, застывшие в бесчувственных позах, скрупулезно въедались в космический пейзаж, пытаясь скопировать и запечатлеть каждую деталь, каждый всплеск видимой материи. Лицо только одного из них постоянно изменялось, пятна света, теней, всплески отношений никак не укладывались в нейронную систему рисования. Вскоре занятие кончились и толпы студентов разошлись по тематическим и модным местам в обсуждениях новых передовых технологий, которые вновь стали точнее воплощать духовные проявления красоты человеческой души. Юноша, по привычке своей, медленно, постоянно взирая на потоки точек, линий и пятен космоса, поплелся к себе в каюту. Там он обыкновенно, презирая в себе чувство меланхолии, размышлял, перебирал в тревоге образы. Абстрактные и необычные. Те, что чувствовал. Часто читал. Именно что читал, а не вкачивал информацию теми же нейронными системами, что вот уже как четверть века были в ходу. Полку с книгами показывал редким друзьям нечасто - все твердил ему лучший друг: “Оставь ты их, вон пылятся постоянно, да и кстати это нереально медленно и скучно. Тебя поэтому и не понимают - думают, что сумничать хочешь, мол читаешь! Будь проще, к тебе ж люди и потянутся!” Но часто, что было ему приятно, в сознании возникали образы, как сейчас: нечто живое, дышащее коснулось души. И он, схватив тушь, перья, белила помчался к вселенной. Невзирая на время суток, от тонул во впечатлениях, дирижировал трепещущими голосами тона и цвета. “Вся суть в одном-единственном завете: То, что скажу, до времени тая, Я это знаю лучше всех на свете…” - повторял он в тот день, точнее в ту ночь, когда его интуиция выхватила ее шаги. Обернувшись, он увидел девушку, точнее, как банально бы он не хотел говорить, ее глаза. Что-то проникло в него. - Прошу прощения, за немного бестактный вопрос, - несмотря на внешнюю уверенность, голос его отдавался дрожью внутри, - разреши мне пригласить тебя на прогулку, ведь ты интересна… - Давай! Это взаимное желание! - с улыбкой ответила девушка. Они долго общались, гуляли. Ранее находивший лишь поверхностные суждения в девушках он всячески себя убеждал, что ей взаправду интересно с ним. С ним, снова увлекшемуся в разговоре философией, рассуждениями об искусстве. Ее уверенность и строгость, чувство юмора и такта, будто бы приоткрыли в юноше нечто, что давно искал. Из бесед с ней узнал, что девушка с самой Земли и направляется с группой из художественной школы в центр искусствоведения для сдачи последних экзаменов. Несколько дней юноша искал и находил ее в сегменте временного размещения. Первый подходил и приглашал к прогулке. Даже вскоре выяснилось, что она, несмотря на всю свою заинтересованность в живом не сильно готовилась к экзаменам. Постоянно слышавший угрызения совести о том, что он навязывается, юноша с опаской предлагал книги, накопленные за время учебы статьи об истории старого искусства. Его пытались убедить глаза - видел он будто бы взаправду ей интересно, будто бы она понимает его. Но вскоре девушка умчалась столь же внезапно, как и появилась. Конечно продолжил он писать ей, писал всегда первым, не без страха. Знал, что экзамены продлятся всего неделю, по истечению которой она снова будет на поясе ахейцев. Ждал. Все это время чувствовал, нечто новое. Внутреннюю свободу. Его разум очень чисто и живо находил композиции образов. А затем газовый гигант затмил связь. Настала тишина. Конечно юноша понимал, что она окажется в поле межпланетной связи уже на подлете к его станции. Но внутренне боялся молчания. Время шло. За пятью днями выросли семь. Пошла вторая неделя. Убеждал себя, что задерживается, хотя внутренне все больше и больше убеждался в том, что останется без ответа. На тринадцатый день отметил в дневнике: “Я пожираю себя. Не понимаю, не хочу понимать молчания. Хотя… Осознаю я. Ведь вновь я обратился распахнутой душой. Увидел я в ней что-то особенное. Или я увидел то, что хотел увидеть..? Честно говоря, мысль эта пугает. Я искал понимания. Постоянно. Господи, как глупо звучит, а потому и подумал, что может быть это она? Ведь именно при ней я начал дышать. Нет, я знаю, что только я все и придумал. Придумал для себя. Себя одного. Никто сегодня никому не должен. Если так подумать, хах, все меняется к лучшему. Посмотри на себя, ты на минуту взлетел, почувствовал крылья! Теперь научись же летать. Она. Приучи себя сохранять контроль над чувствами и оценивать реальность, как все, как полезнее”. И действительно с тех пор он начал ощущать пусть немногое, но живое в его работах. Учителя, разумеется, гневались, а сокурсники начали только сильнее обходить стороной. Но что-то ее, земное, вдохнуло в него жизнь. Он так же бесцельно смотрел в изгибы космоса, то бешено начинал зарисовывать образы.Только еще больше полюбил он живые материалы: карандаш, покрывающий нежной пеленой руки, разливы туши и мягкость белил… Хотя и часто волнами захлестывало его чувство. Писал тогда: “Не то, не то, не то, не то, не то...” - у себя в дневнике. Легкие шаги однажды вновь раздались на ахейской станции. Она принялась расспрашивать проходящих о юноше. О юноше, который… который знал историю? Никто из сотен людей не понимал, о ком говорит девушка. Порой смешно бывает понимать, что имя для нас ничего не значит, не думаем мы о тех нитях, хрупких и протяженных, что связывают людей. Да о чем ей было сказать, когда не знала она его имени. Так и прошло несколько дней. Оставалось около шести часов до отлета на Землю. А она шла по станции, бесцельно, наверное, не понимая себя. Затем взглянула на космос. В голове тотчас начали собираться воспоминания. Не желая потерять хотя бы их, она надела быстро нейронную систему. Картинки, смутные, состоящие их силуэтов и пятен скверно выплывали на мертвенные экраны. В то же время, он, по своему обыкновению выбежавший к панораме, увлеченный тысячью рождающихся идей, кинулся на пол, разложил перья, начал рисовать. Не замечая ее… Не вспомнили они, кто первый был вырван из потока. С немного трясущимися кистями, он приподнял математическую клетку творчества на ее голове. Не верил. - Я сдала… на отлично… - произнесла девушка, очень смущенно. Разговор не прекращался. У юноши до того гадко было на душе от того, что пришлось скрыть ему эмоции, что он предложил ей порисовать вместе. Неуверенно брала она карандаш, вызывая его добрую улыбку. Смеялись. В конце концов не выдержал он и положил свою кисть на ее. Повел линию. “Ведь, если звезды зажигают — Значит — это кому-нибудь нужно? Значит — кто-то хочет, чтобы они были? Значит — кто-то называет эти плевочки жемчужиной?” - вырвалось у него, когда не отрывая руки от ее кисти, взглянул он в радужку глаз. Время неумолимо шло. Вокруг валялось множество зарисовок. Настоящих и живых. Юноша путался, запинался, осознавал, что они вероятно больше никогда не увидятся - она так спешила к себе на борт, хотя времени оставалась много. Не понимал ее с улыбкой на лице. Но решился: - Можно… тебя проводить? “Сегодня прошел до первого этажа. И почему там не воспроизводят земную гравитацию. Но здесь, знаешь, так свежо, я чувствую, что именно здесь и раскрываюсь по-настоящему. Почему я никогда раньше не был на Земле? Почему я здесь не родился? Коляска надоела. Ты снова отказалась смотреть, как я жалко перебираю обручи колес - вывезла в сосновый бор. Краски как всегда со мной. Цвет. Ты. Боже...” “P.S. Может быть, если ты когда-нибудь прочитаешь это, то, надеюсь простишь мне мою бездарность в письме. Я улыбаюсь. Ты столько всего даешь; ты даешь понимание… А к чему я это? Ты ведь не любишь комплиментов и воспоминаний о прошлом”.

Из писем “К Элизе”.