*
20 мая 2021 г., 23:39
Дакота впервые поцеловал Кавендиша на рок-фестивале в семидесятых годах двадцатого века.
Они сидели на земле, поодаль от основной толпы, и всё равно окружённые людьми со всех сторон. Дакота постелил на траву плед. Был вечер, со стороны поля, где стояли палатки, уже долетал дым от костров. Вокруг смеялись, подпевали, качались в такт музыке. Многие, кажется, были под кислотой, или ещё под чем, с другого конца толпы звали какого-то Валли, справа целовались худощавый парень и девушка в пёстрой рубашке. Большинству тех, кто собрался на этом поле, едва ли было двадцать.
Ещё недавно Кавендиш говорил Дакоте, что никуда не поедет, что они вообще не должны использовать машину времени в собственных целях — а теперь он и сам чувствовал единение со всеми людьми на этом поле, сам качался под музыку и смотрел в сине-лиловое небо. Дакота привалился к его плечу, и Кавендиш был даже не против.
Сзади рассмеялась над чем-то компания из трёх парней и двух девушек, и Кавендиш сам улыбнулся. И почувствовал — не то уловил движение, не то просто необъяснимым образом знал — Дакота тоже заулыбался.
— Хорошо ведь, что мы сюда попали? — спросил Дакота. — Может, в следующий раз на Вудсток, или на остров Вайт? Или на Монтерей?
Кавендиш только вздохнул:
— Поживём — увидим. Но здесь хорошо.
— Кавендиш…
— Что такое?
— Вы ведь сейчас не будете ругаться, если я сделаю что-нибудь глупое?
Кавендиш тихо фыркнул и поудобнее расположил затёкшие ноги. Со сцены доносились финальные аккорды чего-то на удивление спокойного.
— Не буду. Шуметь ещё…
Дакота кивнул, не отнимая головы от плеча Кавендиша, и придвинулся к нему ещё ближе.
А потом — еле слышно выдохнул, решаясь на что-то, и потянулся, целуя Кавендиша. В свете закатного солнца, в толпе хиппи и под разговоры музыкантов на сцене.
Случись это в любом другом месте, в любом другом отрезке времени, в который они только могли попасть — Дакоту бы ждала как минимум пощёчина и лекция о личных границах, но сейчас Кавендиш почувствовал его губы на своих губах, и его осторожность, и то, как дрожали его ресницы, щекоча Кавендишу щёку…
И решил, что ему плевать на границы и прочие условности.
Будь что будет.
Он ответил на поцелуй. Очки съехали и больно надавили на переносицу, но Кавендиш их проигнорировал, приобнимая Дакоту за плечо. Он почувствовал, как губы Дакоты чуть дрогнули на его губах. Они были сухими, Кавендиш чувствовал трещины на коже, которая сминалась отдельными пластинками, как если бы он надавил на картонную почтовую коробку.
Дакота тепло выдыхал в его губы, ластился к руке на плече и, кажется, чуть-чуть дрожал, хотя было тепло. Люди вокруг не обращали на них внимания — мало ли здесь целующихся пар? Пусть и однополых — местная публика была лояльна. На сцене объявляли выход следующей группы, а толпа почему-то снова кричала: «где Валли?»
Дакота отстранился, когда снова заиграла музыка. И крупно вздрогнул, стоило Кавендишу убрать руку с его плеча.
Говорить Дакота ничего не стал. Вместо этого он быстро глянул на Кавендиша и отвернулся к сцене, выстукивая ритм ладонью по колену — активнее, чем раньше.
Кавендиш не стал ни о чём спрашивать.
***
Они так и не поговорили об этом. Кавендиш решил, что, наверное, Дакоту просто накрыли эмоции, и старался не вспоминать о поцелуе. Иногда они говорили о том фестивале, но тему поцелуя всегда обходили стороной. Никто не хотел начинать неловкий разговор первым. Кавендиш не думал, что подобная ситуация повторится. На этот раз они были в 2012. Был ноябрь, холодало, в комнате, которую они сняли на время миссии, не было отопления. Кавендиш никогда не был мерзляком, а вот Дакота переносил холод с трудом. Он вышел поесть поздним вечером, и, вернувшись через полчаса, дрожал и стучал зубами. Конечно, именно Кавендишу пришлось его отогревать — закутать в оба пледа, которые нашлись в шкафу, усадить на диван и обнять. Дрожать Дакота скоро перестал. Минут через пятнадцать таких посиделок в обнимку он развернулся и приблизил лицо почти вплотную к лицу Кавендиша, так, что их носы почти соприкасались. На этот раз Кавендиш поцеловал его первым — Дакота так очевидно колебался, что проще было самому решить проблему. Этот поцелуй отличался от первого — не такой осторожный, и Дакота цеплялся руками за его плечи, стараясь прижаться крепче. Они оторвались друг от друга, когда один из пледов, скомканный, упал на пол. И снова не стали это обсуждать. Они не стали ничего говорить друг другу и в следующий раз, когда Дакота поцеловал его в кинотеатре на премьере «Касабланки» в 1942, ещё через несколько недель для них. Ещё неделю спустя, в отеле, в 2032, Дакота положил руку на его бедро и шепнул: — Можно? Кавендиш кивнул, складывая очки на тумбочку. В ближайшие минут сорок Дакота показал себя превосходным любовником. После Кавендиш заснул, а наутро обнаружил Дакоту на соседней кровати, листающим что-то в телефоне. Они снова сделали вид, что ничего не произошло. Скоро это вошло в привычку. Кавендиш стал всё чаще ловить себя на мысли, что ему действительно нравится Дакота. Что ему хотелось бы, чтобы Дакота сказал ему, что любит его. Чтобы Кавендиш мог сказать то же самое в ответ — потому что первым заявить о своих чувствах было слишком страшно. К тому же, Дакота был слишком хорош для него. Кавендиш понимал, что не мог быть действительно объектом любви — просто он почти всегда был рядом, а Дакота, наверное, хотел физического контакта, дать выход тактильному голоду — поэтому и стал инициатором этих недоотношений. На месте Кавендиша мог быть кто угодно другой, и кто угодно мог заменить его в любой момент. Это было тяжело осознавать, но что есть — то есть, и Кавендиш довольствовался и этим. К тому же, Кавендиш всё ещё общался с Дакотой почти всё время. Они вместе проваливали миссии, спорили, что хотят на обед, и Кавендиш постоянно возмущался его безалаберности. Он продолжал обходить тему их отношений, как и Дакота, только теперь Кавендиш больше боялся не неизбежной неловкости, а быть отвергнутым. Получить подтверждение своим догадкам, услышать, что Дакоте он вовсе не симпатичен, просто оказался самым удобным вариантом для удовлетворения потребностей. Проще было оставить всё как есть. И иногда позволять себе помечтать, как Дакота, лаская его, прошепчет признание.*
*
*
Дакота спасал его. Дакота спасал его много раз, нарушая поток времени. Дакота спасал его и каждый раз ссылал сам себя на необитаемый остров, чтобы жить там всю оставшуюся жизнь. Просто потому что он не вынес бы смерти Кавендиша. У Кавендиша даже не было времени, чтобы это осознать. День выдался трудным, они предотвращали захват мира разумными фисташковыми деревьями, и времени не было ни подумать, ни поговорить. Когда они вернулись в квартирку, которую снимали в Дэнвилле в этом времени, Кавендиш упал на стул, обхватывая голову руками. Дакота остался у двери. Они не могли заговорить несколько минут. Учитывая, сколько времени они не могли поговорить о своих отношениях, казалось странным, что именно эти минуты тянулись так долго. — Это всё правда? — наконец спросил Кавендиш, не поднимая взгляда. — Вы сами видели. Возможно, в это сложно поверить, но… — Я верю, — перебил Кавендиш. Дакота прервался на полуслове. Молчание длилось ещё пару секунд. Наконец Кавендиш поднял голову и встретился взглядом с Дакотой. — Во что я не могу поверить — так это в то, что всё это время я не был просто первым, кто подвернулся под руку. — Что? Вы о чём? — Дакота… Я же тебе симпатичен? Дакота несколько раз моргнул и подошёл чуть ближе. — Это разве было не очевидно? — Я думал, что тебе просто нужно утолить тактильный голод! Ты никогда не говорил о том, что чувствуешь, я решил… Я решил, что я просто был единственным человеком, который часто был рядом. — Что?! — Дакота набрал в грудь побольше воздуха, но в последний момент передумал кричать. — Неужели вы думали, что я бы стал… Он запнулся. — Я думал, — продолжил он совсем тихо, — что спугну вас, если начну говорить о наших отношениях. Я думал, что раз вы не поднимаете эту тему, значит, вы не хотите… — Я боялся быть отвергнутым. Дакота подошёл к стулу, встал на колени у ног Кавендиша, положил руки на его колени и посмотрел ему в глаза. Снизу вверх. — Я люблю вас. У Кавендиша задрожали губы. Он зажмурился, чтобы не дать себе заплакать. Дакота поднялся и поцеловал его. Осторожно, нежно, нежнее даже, чем в самый первый раз. Потянул его на себя, поднял и обнял, провёл рукой по спине. — Я тоже тебя люблю, — шепнул Кавендиш. Их губы всё ещё касались друг друга, и он почувствовал, как Дакота улыбнулся. Они дошли до крохотной спальни, и Кавендиш резко сел на кровать, совершенно не зрелищно. Дакота улыбнулся ещё шире. — Вы очень красивый. — Дакота… — Я так вас люблю. Дакота, кажется, решил восполнить всё время своего молчания за этот вечер. Он уложил Кавендиша спиной на матрас и не переставал шептать признания, снимая с него одежду. Кавендиш сам потянулся, чтобы стащить с Дакоты брюки, и получил ещё один поцелуй — на этот раз влажный, совсем развязный, и от его губ Дакота перешёл к шее, выцеловывая сначала её, потом острые ключицы, которые Кавендиш считал уродливыми, потом плечи, потом стал целовать его пальцы, потираясь пахом о пах. — Винни, милый, пожалуйста… Дакота шумно выдохнул и качнул бёдрами, проезжая членом по члену Кавендиша. — Вам хорошо? — Конечно, — выдохнул Кавендиш, тут же простонав от очередного движения. — Я всегда… так боялся спросить… — Дакота соединил их пальцы. — Мне казалось… Казалось, вы начнёте возмущаться… Стоит что-то сказать… и всё… Кавендиш смог только простонать в ответ. Дакота просунул руку между их телами, и Кавендиш потянул его на себя, чтобы поцеловать. Ещё немного — и он вскинул бёдра, выплескиваясь в руку Дакоте. Тот последовал за ним ещё через пару толчков. Дакота опустился прямо на него, вместо того чтобы отодвинуться. Сдвинулся только чуть-чуть, чтобы Кавендишу было легче дышать. — Я рад, что нам пришлось бороться с Фисташионами, — сказал Кавендиш. — Иначе бы я так ничего и не понял. Дакота поцеловал его в плечо. — Я рад, что мы поговорили. Кавендиш обвил его руками и закрыл глаза, засыпая.
