Подли-и-иза, или Как Саске прощения просил

      — Доброе утро, — он привычно приподнимает уголки жующего бутерброд рта в отцовской полуулыбке, приветствуя вышедшую из своей комнатки Сараду. Та, правда, попросту его игнорирует, залезая аж сразу двумя руками в пачку хлопьев.              Еще со вчерашнего вечера она перестала разговаривать с ним. Саске никак не думал, что спокойный семейный ужин может привести к таким чудовищным последствиям для его тонкой душевной организации.              Подумать только, его единственная дочурка, его солнышко, его идеальная копия просто время от времени выползает на кухню, запасаясь едой и противно-сладкими газированными напитками. И зачем Сакура их только покупает?!              В очередной раз тяжело вздыхая, он вдруг ловит себя на неожиданной, но такой спасительной мысли. А что, если извиниться?              Правда, встает другой вопрос — за что именно ему нужно попросить прощения? Уж явно не за вчера. Серьезно, он ничего не делал!              Он делал — и много чего. Например, обнимал прислонившуюся к его плечу Сакуру, чуть улыбаясь: её непосредственность поражала воображение, но он пытался сдержать свои «неблагородные» порывы.              По крайней мере, до тех пор пока Сарада не ляжет спать. Кроватка, кусание за палец, долгожданная сказка на ночь — и вуа-ля, теперь этот ребенок важно и деловито наливает молоко в свой собственный стакан, не глядя на его, Саске, внутренние терзания.              Что-то случилось? Может, в школе обижают? Так он проведет профилактическую беседу со всеми подозрительными типами. Вот только вместо пылкой отцовской речи у него выходит ничтожно-жалкое:              — Хочешь леденец?              — Уйди, — Сарада непреклонна: дует губки, обиженно сопя. Знает ведь, как папка за нее переживает, и активно этим пользуется. Саске бы даже сказал, наглеет не по-детски.              — Кто тебе больше нравится: прелестный кролик или мистер мишка?              Этот «прелестный кролик» был отвратительного розового цвета. «Мистер мишка» тоже не отставал от своего собрата по несчастью, потому что Сарада, по уши влюбленная в медицину, а особенно в свою любимую маму, периодически «лечила» обоих, пичкая шерстяных зверушек всевозможными «препаратами».              — Хочешь, чтобы папа отнес тебя домой на себе? — он изгаляется как может, слыша лишь недовольное бормотание. Всё тщетно: дочка еще более упертая, чем он сам. И, кажется, еще и более хитрая, потому что Сакура, к его глубочайшему шоку, возвращается домой на два часа раньше обычного.              — Вы только завтракаете? И… почему Сарада копается в купленной про запас пачке?! Саске, сколько можно повторять… — она хмурится, расставляя руки в боки. Может, поэтому не сразу замечает его компрометирующей позы. Рассевшийся на корточках Учиха Саске, не последний шиноби в этой деревне, надо сказать, и просто очень хороший отец. Отец, который прыгает вокруг своей зазнавшейся дочери на двух полусогнутых.              Он видит, как Сакура, вздыхая, вешает на крючок легкую, почти невесомую ветровку. При Сараде она всегда такая — деловитая и неприступная. Но Саске знал, какая она в постели…              Стеснительная. Смущающаяся. Отводящая взгляд своих потемневших от желания глаз. Нежная. Да, нежная…              — Поцелуй маму! — шепот у самого уха мешает сосредоточиться на внутренних ощущениях — Сарада со свойственной ей легкостью пищит то, что для нее решается одним поцелуем в губы:              — И я прощу тебе все долги!              Так вот какая у нее, оказывается, тактика! Боже, и кого они вырастили… Переглядываясь с посмеивающейся Сакурой, он тоже делает важное для себя решение.              Он целует Сакуру. Долго-долго. До-о-о-о-олго. И старается подавить собственный разочарованный стон, когда она прерывает их взаимное помешательство.              — Мам, с тебя — новая оправа для моих очков! — Сарада озорно зыркает, салютуя им на прощание.              Наверное, он замирает от удивления, не понимая, что происходит, потому что Сакура смеётся чуть ли не до колик в животике.              Смешно ей. Ага, как же. Подговорила дочь подшутить над папой, а теперь хохочет.              — Оправа для очков? — он потрясенно выдыхает, впрочем, мысленно преклоняясь перед подобной идеей. Заставить его просить прощения… Что мать, что дочь — обе те еще коварные женщины. Саске хмыкает, задумчиво накручивая розовую прядь её приятных на ощупь волос себе на палец. — И зачем тебе понадобилась эта спецоперация?              Они стукаются носами. Сакура расплывается в улыбке, и он чувствует, что не может злиться на столь изобретательную особу.              — Ты редко первым целуешься. А мне надоело проявлять инициативу… — её глаза лучатся искренним энтузиазмом, и Саске уже хочет оспорить последнее заявление, когда невероятно соблазнительные женские губы нежно и трепетно обхватывают мочку его покрасневшего уха, доставляя ни с чем несравнимое наслаждение:              — А знаешь… ты очень милый, когда так яро извиняешься. Особенно — с плюшевыми зверюшками под мышкой…              Он ухмыляется, представляя себя пару минут назад.              — Тогда мне просто необходимо взять инициативу в свои руки, чтобы хоть немного реабилитироваться, правда ведь, Сакура?