За стеклом - города

      Утром Антон открывает глаза с третьей попытки. Они сначала отказывались открываться в принципе, из-за чего ему пришлось втирать собственное лицо в подушку и прятаться от солнечных бликов окна, потом глаза открылись, но закрылись на первом же зевке. И вот он наконец-то несколько раз быстро моргает, чтобы стряхнуть слезинки из уголков глаз и чешет ладонью нос, надеясь чихнуть.       Ему хочется положить руку на живот, но вместо хлопковой ткани в области обнаруживаются чужие волосы, и осознание того, что он действительно привёз Арсения домой — вот так вот спонтанно и без каких-либо оценок решения — отдаёт вибрацией по коре головного мозга. Попутчик спит, сжавшись в клубок, как уличный щенок, и его голова действительно лежит на Антоновском животе, вызывая мурашки по рукам от равномерного тёплого дыхания. Хочется перебирать пальцами жесткие пряди, чтобы найти среди них самые мягкие — обычно это короткие волоски за ушами и за затылке, которые проскальзывают вдоль костяшек слишком быстрая, не давая и шанса уцепиться за них.       Шастун осознает, что ему не хватает физического контакта с людьми, не смотря на массу друзей и знакомых, из-за которых в суетливой Москве не удаётся остаться в тишине. Иногда оказывается чертовски важным лежать вот так с кем-то, кто излучает в себе совершенно другие эмоции, уравновешивая тебя и все твои негативные мысли, даже если эти самые мысли не исчезают, а лишь затихают на время.       Арсений все ещё спит, и взгляд Антона совсем не приковывается к нему, даже если происходящее сейчас — лучшая возможность для детального изучения этой хитрой лисицы с айсберговым сердцем. В Шастуновской голове мысли бегают, как блохи по драному дворовому коту, разбегаясь так быстро, что даже вычесать не получается. Отец, мать, отчим, эта поездка, сессия. Большие прыжки со спины на бедро, лишь бы не останавливаться.       — Доброе утро, — внезапно начинает растягиваться конечностями Попов, поднимая голову с Антона, — надеюсь, я не сильно тебе мешал.       — Все хорошо, доброе утро.       Теперь он действительно начинает смотреть. Поездовый сосед встаёт с кровати, поднимая руки вверх, а после громко хрустит конечностями и спиной, будто бы перед Антоном не человек вовсе, а бионикл, которого отдали детям. Сам же Шастун просто переворачивается на нагретый чужим дыханием живот, засовывая голову вместе с ладонями под подушку, и оттуда пытается говорить:       — Который час?       — Девять, — ровным голосом отвечает Арсений.       Почему-то именно сейчас думается о другой стороне этого человека — громко плачущей, сжимающей футболку в кулаке и бьющей по плечу от отчаяния. Эта сторона погибла за одну ночь.       — Слишком рано для каникул, — стонет от разочарования Шастун, пытаясь закинуть на себя одеяло ногой, — помоги!       — Однажды у тебя закончится учёба, и жизнь будет состоять из ненависти к работе и отсутствия понятия «каникулы» как такового, — хмыкает попутчик, все-таки помогая, — отдыхай.       Антон думает, что привёл в свою пещеру настоящего хищника, и теперь ему остаётся лишь надеется, что не сожрут живьём. Рассуждать о Попове сложно по множеству причин: они толком не знакомы, к нему слишком скептически относятся, и Арсений, определённо, в его вкусе. Последнее не играет ключевой роли, но так или иначе мотивирует хотя бы частично произведённые ранее действия.       Сон не приходит, и голова все ещё находится под подушкой, но воспоминания в неё лезут слишком яркие, поэтому Шастун позволяет себе перебрать прошлые отношения просто для того, чтобы вновь ощутить себя любимым. Ему повезло — он умудрился найти себе первого парня ещё в Воронеже, построить с ним классическую школьную мелодраму с просмотрами фильмов и разрисовыванием баллончиками гаражей на окраинах, даже ощутить неловкость первого раза смог. Московские отношения во всех смыслах сильно отличались. А период одноразовых свиданий из приложений знакомств и вовсе наполнены исключительно смехом и чудачествами, но все не то.       Где-то, за пределами старых съемных квартир с мебелью из постсоветского пространства, дешевыми чайниками и желтым линолеумом, существуют другие отношения. В них нет пакетиков чая, внутри которых лишь труха, необходимости доставать второе одеяло, чтобы было теплее или скотча, который обрамляет все деревянные рамы окон, чтобы не дуло. В тех отношениях есть вечерние прогулки по ближайшему парку или скверу, там на ужин любимые блюда итальянской кухни или много заказанного фастфуда, но это все совершенно неважно, ведь просто наличие таких отношений формирует ощущения дома. Нового, и только на двоих.       Антону такой дом ещё ни разу не был знаком. Его дом — суетливая мама с бесконечной чередой дел, отчим, любящий заплетать косички своей дочери, и сестра, у которой просто не получается контролировать собственные руки, когда Шастун возвращается. Этот дом, конечно, ничем не хуже воздушного замка, о котором не получается не мечтать, но он другой.       Дверь в комнату открывается после того, как ручка несколько раз дёрнулась, и Антон достаёт голову из-под подушки, прекрасно понимая, кто пришёл.       — Тоша! — Вероника практически залетает на кровать, такой большой прыжок у неё получился, и перекидывается всем телом поперёк брата, — ты проснулся?       — Конечно, иначе я бы не отвечал тебе сейчас.       — Почему?       — Ну, смотри, - Шастун смеётся, подтягивая к себе в руки сестру, как в кокон, — если бы я спал, мне бы что-то снилось. Тогда я бы видел сон, а не тебя, и слышал бы тоже его, поэтому не смог бы ответить на вопрос.       Утренние объяснения обычных процессов жизни отказываются получаться, поэтому Антон предпринимает ещё одну попытку:       — Мы не можем контролировать то, что происходит в жизни, пока спим, ведь мозг спит вместе с нами, — произносит он, думая, что это не совсем верная информация, зато понятная для ребёнка, — поэтому я не сплю. А ты-то чего не спишь, принцесса?       — Мы с твоим другом соревновались в украшении маминых блинов, и я пришла будить тебя так, как проиграла, — с обидой в голосе тараторит ребёнок, — вставай.       — Мне очень лень.       — Так нечестно! Ты снова уедешь и оставишь меня, поэтому вставай быстрее и пошли завтракать.       Антон в словах логической связи не видит, но ощущает себя виноватым из-за слов сёстры. Отчасти она всегда права — он действительно уедет и оставит ее. Всегда так делает и будет делать, ставя на первое место все же свою собственную жизнь. Шастун боится, что не заметит, как Вероника вырастет и превратится в бунтующего подростка, но ещё больше он боится перестать успевать за самим собой. Он никогда не был человеком, мечтающим о братьях или сёстрах, но беременная Майя с ещё большим светом в собственном лице и нервный от страха отчим Виталий, которому приходилось разрываться между желанием заработать больше денег и любимой женщиной — то, что навсегда отпечаталось в его голове. Антон помнит муки выбора в строительном, ведь «красить в розовый» слишком банально, а «желтый будет выжигать глаза ребёнку», и ещё точнее он помнит часы на лестнице роддома в ожидании одного единственного слова: родила.       Вероника стала для Антона важной отдушиной, в которую вкладывать получается разве что чудачество и приключения, но оттого эти минуты становятся еще приятней: ему нравится вспоминать, как Виталий болтал с друзьями у подъезда, пока сам Шастун пытался вытащить полуторагодовалую девочку из огромной дыры в асфальте, заполненной дождевой водой. Его все еще веселит тот день, когда сестра училась кататься на велосипеде, ведь Антон просто устал бороться с ней и примотал ноги у педалям изолентой. Глупо до одури, но она действительно поехала, и с тех самых пор велосипед — любимый транспорт.*       Шастуну все же приходится встать с кровати, и он шаркает босыми ступнями по ламинату до ванной, где также приходится почистить зубы и пригладить волосы. Его голова каждое утро — воронье гнездо, на котором вот-вот заведутся птенцы.       Антон долго разглядывает себя в зеркале, несколько раз хмыкая из-за вскочившего на скуле прыща и пары чёрных точек, думает о том, что пора бриться, ведь щетина достаточно длинная для того, чтобы считаться полноценной растительностью, и, наконец, замечает, что синяки под глазами стали меньше. Последнее не радовать не может — не смотря на чёткий режим сна в учебное время и хороший рацион, усталость о себе давала знать. Теперь же ее снимает родная кровать.       Антон выходит из ванны более менее проснувшимся, когда замечает на часах в коридоре время: 11:47. Он действительно нехило пролежал с того момента, как встал Арсений, и на несколько секунд в сознании просыпается страх — он не знает, что делал попутчик все это время. И уж точно не знает, что успела рассказать о нем родная мама.       На кухне снова смех, и он звучит сразу несколькими голосами, среди которых самый громкий — детский.       — Доброе утро, — бурчит Антон, сразу же роняя себя на ближайший стул в кухне, — блины, значит?       — Как будто ты бы хотел что-то другое, — распространяет своей улыбкой тепло по помещению Майя.       — Не хотел бы.       Антон ждёт, пока Арсений скажет хоть что-то, словно от того зависит существование мира в текущем виде. Попутчик стоит в углу кухонного гарнитура, у него влажные волосы и несколько прядей прилипли к виску, пока остальные обрели легкую волну и пушистость. У него несколько складок от недовольства на лбу, а в руках он держит телефон, и периодически пишет что-то, с каждым разом сильнее кусая губу.       — Доброе утро, Арсений, - решает переложить инициативу на себя Шастун.       — Виделись же, - поднимает тот резко взгляд, а потом переводит его на Майю, — извините, мне нужно отойти позвонить. Начинайте без меня, не ждите.       Антона не покидает мысль, что Попов — химера. Без чёткого лица, эмоций, настроения и отношения к миру. Человек-копирка, в чьей власти подстраиваться под обстановку и соответствовать ей так, чтобы всем было в угоду. Даже если не в угоду тебе.       Он несколько раз взъерошивает волосы сёстры, вызывая у мелкой визг недовольства, накладывает себе несколько блинов, практически шлепая ложкой со сметаной об тарелку и ест, пытаясь разбудить ещё сонные органы брюшной полости и мозг. Он замечает, как Арсений начинает подходить к кухне, но раздаётся звонок в дверь, и Шастун вскакивает, опережая мать и сестру, проносится мимо попутчика по по коридору и распахивает дверь, резко щёлкая по лбу мужчину, а потом также быстро возвращается за стол.       — Один-ноль, Виталь, — заливается он смехом, широко открывая рот и капая на себя сметаной, — игра началась!       — Ебаный Антон, — тихо раздаётся из коридора мужским голосом, за которым следом заучит женское шипение на тему мата при дочери, — в смысле я ещё и виноват? Он, блин, здоровый лоб! Выше на две головы, если не на три! Да я даже не дотянусь до него, это нечестно!       Шастун продолжает смеяться, но уже еле заметно, и думает, что теперь он действительно дома, даже если этот дом состоит из родной матери, наполовину родной сестры и совсем неродного мужчины. Виталий не стал для Антона полноценной заменой отца, его в целом заменить никогда не будет возможно, но этот мужчина приложил все свои силы хотя бы для того, чтобы Шастун смог уехать из богом забытого Воронежа куда-то, где получится осуществить мечты. И осуществление этих мечт (даже если они ещё не сформированы в его собственной голове) становится главным итогом всех жизненных приключений.       Арсений сидит за столом, сильно сгорбившись над телефоном, пока его зрачки резко дёргаются из стороны в сторону, отражая процесс чтения текста. Антону интересно чертовски. Ему хотелось бы знать про попутчика чуть больше — чем тот увлекается, что любит, какие книги предпочитает, словно это позволило бы им стать чуть ближе друг к другу. В суровой же реальности единственное, что удаётся получить — отголоски поезда, ночная истерика, мрачное утро и ощущение, будто ничего и никогда не происходило.       Виталий заходит на кухню, и именно в этот момент Попов натягивает на лицо доброту, резко блокируя телефон и кладя его экранном вниз. Снова маски, словно прятаться за ними является обязательной частью этой дурацкой игры.       — Доброе утро, — говорит мужчина, протягивая ладонь вставшему юноше, — меня зовут Виталий, и обращаться ко мне можно именно так. На «вы» или на «ты» уже по собственному желанию.       Антон видит, как Арсений тратит несколько секунд на внимательный осмотр отчима, а потом поднимает уголок рта вверх и протягивает свою ладонь в ответ, сжимая чужую в крепком рукопожатии.       — Арсений, просто Арсений.       — Ага, просто, как же, блять, — бурчит себе под нос Шастун, царапая вилкой тарелку, — Арсений, которого хуй разговоришь, и который ведёт себя, как чертова принцесса.       Злится. Он действительно очень злится, но не может определить направление собственной злости, отчего в гонку вступает ещё и бессилие. Попов кажется загадкой, и если бы он носил кольцо настроения — оно мигало бы всеми ценами, демонстрируя реальную сущность.       — Что не так? — спрашивает попутчик, вглядываясь в Антона.       — Все окей.       — Ну, ладно, - Арсений вздыхает, словно устал, после долгой прогулки, а после переводит взгляд на Виталия, слегка наклоняя голову, — мне кажется, что вы любите блины с мёдом, сейчас передам!       И он оказывается прав.       Завтрак проходит слишком сумбурно, и многоголосие совсем не раздражает Шастуна, позволяя наслаждаться родными звуками и интонациями. Для него возвращаться сюда сродни рехабу, только из затрат покупка билета и такси, а не сотни тысяч, как это обычно бывает.       — Тош, что у тебя с работой? — спрашивает Майя, слегка сербая чаем в чашке.       — Ничего, как всегда. Я периодически рисую что-то на заказ, ну ты же знаешь, а так, чтобы официально… Да, боже, зачем, мам?       Антону разговоры о работе не нравятся, для него они не более, чем напоминание о том, что он так и не смог разобраться в своих желаниях. Словно эти самые желания закопали вместе с множеством поездок в компании отца и детским смехом.       Майя заканчивает разговор также резко, как начала его, а Шастун перехватывает на себе любопытный взгляд Арсения, словно тому действительно есть какое-то дело до бытовых обязательных диалогов в каждой семье.       В комнате оба оказываются одновременно, словно ели по негласному таймеру и также по нему насытились. Попутчик умудрился помыть за всеми посуду, пока Антон разгребал за кухонным столом собственные социальные сети, и теперь они стоят за захлопнувшейся дверью в полной тишине, а глаза Попова бегают по интерьеру, выискивая что-то незамеченное ранее. Будто бы это могло облегчить их взаимодействие или подкинуть тем для разговора, который никому на самом деле не нужен.       Шастун действие зеркалит, но скорее для того, чтобы убедиться, что ничего постыдного в открытом доступе нет. У него до сих пор остались распечатанные в школе и самостоятельно склеенные под журнал подборки мужской эротики, которую он привёз в Екатеринбург из Воронежа. Антон не знает, зачем хранить этот мусор, но некоторые вещи просто не имеют очевидного смысла, поэтому самоклейка все ещё должна лежать на дне коробки с детскими рисунками. Иронично.       — Так, значит, принцесса? — внезапно произносит Арсений, садясь все на тот же ковёр по-турецки.       — Что?       — Говорю, что если тебя что-то не устраивает, об этом можно сообщить вслух, лично адресату, а не бурчать, будто тебе семьдесят.       У Антона сначала заканчивается воздух в легких от возмущения, которое хочется направить в сторону попутчика.       — Ну ладно, не хочешь — не надо.       — Не хочу, — соглашается внезапно Шастун, — чем ты хочешь заняться сегодня?       — Не знаю, это же ты меня выдернул из поезда, тебе и предлагать варианты.       — Во-первых, — сужает глаза хозяин комнаты, — я не выдернул, а спонтанно предложил. У тебя была возможность отказаться. Во-вторых, я не то, чтобы на самом деле знал все о Екатеринбурге, я здесь достаточно мало прожил до переезда в Москву. Есть странный Дидинский тоннель, про который ходит много слухов о голосах и прочем, но это за пределами Еката. Недостроенная больница есть, что-то из серии московской Ховринской, которую снесли недавно.       Антон вспоминает в голове все места, которые они успели проверить с Димой, когда тот ненадолго приезжал.       — Что-то попозитивнее? — саркастически хмыкает Попов, — Ну, без леденящих душу историй и прочего дерьма?       — Ну, есть литературный квартал, золотой кратер, сад камней… Не знаю я, я не самый большой фанат туристических мест.       — Мы можем просто выбраться в центр и пойти в любую сторону, если тебе станет от этого легче и твоя программа «минимум» для случайного гостя будет выполнена. Только дождёмся курьера с одеждой, мне куртка все таки не помешает, знаешь.       Антон не успевает ответить на предложение, отвлекаясь на стук в дверь и опускающуюся дверную ручку. В комнату заходит Вероника, очень быстро, как в детских мультиках, переставляя ножки вперёд на маленькое расстояние. На ней поверх пижамы надет свитер янтарного цвета с плюшевым медведем, а под крохотными молочного цвета ладошками болтаются большие синтепоновые варежки.       Она продолжает семенить по комнате, с каждым движением все шире растягивая маленький рот в улыбке и демонстрируя отсутствие одного из зубов, пока у Шастуна сердце замедляется от переизбытка чувств и безграничной любви к этой сороке.       — Пойдём гулять, — практически пищит ребёнок, ударяя Попова одной из варежек, — пойдём, пойдём, пойдём.       — Ежевичка, Арсений наш гость, мы не можем заставлять его…       — Все в порядке, мы можем пойти погулять, прерывает внезапно тот.       Антон думает, что ничего не в порядке. Он не готов отпускать свою сестру с незнакомым человеком на улицу, даже если этот человек ночью задыхался от внутренней боли в его руках, а с утра помогал с завтраком.       — Ну, у тебя нет куртки? — Пытается найти причину Шастун, чтобы не озвучивать правду вслух.       — Я возьму твою, — отбивает Арсений, сверля взглядом глаза в глаза, будто все понял без слов, — Мы погуляем на площадке из дома, я видел ее сегодня из твоего окна. Там, кажется, есть большие круговые качели-гамак и лошадка-пружинка?       — Да, есть!       — Это все равно неудобно, — продолжает сомневаться Антон.       Они с Поповым продолжают смотреть друг на друга, словно не в комнате находятся, а на соревнованиях «гляделок», чертовом чемпионате мира. В глазах попутчика видно лишь мертвое море с затонувшими в нем кораблями, которым так не повезло попасть на этот маршрут. Волны не бушуют. Ветер не дует. Зеркальная гладь, не несущая в себе ничего живого.       Шастун продолжает подбирать аргументы, надеясь на то, что хотя бы один из них будет звучать безобидно и рассудительно, но в дверном проеме появляется Виталий, из-за которого приходится вынырнуть обратно в реальный мир.       — О, Ника! А я тебя ищу! — отчим подходит к ребёнку, утягивая не в объятия, — ты что, так собралась гулять? Переоденься, пожалуйста, из пижамы в нормальные штаны. И носки тёплые какие-нибудь. И сапоги, обязательно, резиновые! Там с утра дождь накапал.       Антон хихикает в кулак над фырчащей сестрой, которая пошла переодеваться.       — Арсений, — переключается Виталий, — она очень хотела, чтобы ты с ней вышел погулять. Тебя не затруднит? Я бы поспать лёг, если честно, а у Майи есть некоторые домашние дела. Возьмите с собой Антона, что ли, погуляйте минут сорок на площадке. Я достану велосипед.       Шастуну кажется, что он выйдет победителем из этого сражения за прогулку. Преимущество на его стороне.       — Я могу погулять с ней один, чтобы Антон провёл время с мамой, — буднично говорит Попов, слегка дёргая головой, чтобы челка сместилась с глаз, — Не думаю, что потеряю ребёнка. Раньше, вроде, не терял.       — О, вообще заебенно, — радуется отчим такой идее, — тогда не мешаю собираться тебе, пойду мешать собираться ребёнку. А то она ещё что-то отчудит.       Шастун смотрит, как дверь в комнату захлопывается и слышит характерный щелчок замочного языка. Арсений встаёт с ковра, подходя к нему на расстояние полуметра, а потом аккуратно трогает за плечо:       — Я не собираюсь ее убивать. Проведи время с матерью, пока есть такая возможность, — и выходит из комнаты, достав за секунду до этого паспорт и положив его на полку.       В конечном счете, Антон действительно проводит время с матерью на кухне, постоянно выглядывает в окно и не перестаёт удивляться собственной мнительности.       Арсений для него остаётся запечатанной в целлофан книгой 18+. Он словно сначала купил его в книжном магазине и принёс домой, а потом задумался о том, что эта покупка могла быть слишком импульсивной, и требовалось сначала просмотреть отзывы.       В окне, среди голых иссохших деревьев, постоянно перемещались два силуэта: большой — в чёрном лакированном дутом пуховике, и поменьше — в красной куртке с белыми пятнами, так напоминающими рисунок мухомора из журналов про природу.