Отверженный судьбой

      Я никогда не понимал его. Все действия этого человека проносились мимо меня, ведь я не мог за них зацепиться. Они пролетали тихо, не беспокоя меня, но каждый раз, вспоминая о нем, в моем сердце разгоралось ужасное чувство.

Ненависть.

      Я ненавидел его. Ненавидел всё, что связано с ним. При каждом упоминании о нём, меня бросало в дрожь, будто температура тела поднималась на несколько градусов. Мои мысли в момент перемешивались, создавали собственную бурю, которая сметала всё на своем пути. Жизненные цели, желания и стремления — это всё превращалось в непонятную кашу, которая захламляла мое сердце. Отходы, которые травили мою душу.       Каждый чёртов день. Бывали дни, когда он снился мне. Я сразу просыпался от этих кошмаров в холодном поту. Не высыпался, потому что мне казалось, будто он рядом. Он дышит мне в спину своим горячим и до боли знакомым дыханием, таким, каким он дышал в наших битвах. Оно сбивалось и позже обретало свой ритм, а я подстраивался под него. Меня тошнило от осознания, что я был как он.       Точнее, мы были одинаковы, до отвращения одинаковы, настолько, что иногда мне приходилось драться не против, а вместе. Его бесстрашные глаза так раздражали меня, что я готов был вырвать их, лишь бы они не смотрели на меня. Он смотрел так, будто видел всё. Видел всю ту боль, которую я ощущал и проживал каждый ненавистный день. Он смотрел и молчал, и каждый раз дивился моим высказываниям. Чертов глупец, не способный осознать явного. Он жалок. Жалок настолько, что хотелось выбить из него всю ту дурь, которую мне приходилось наблюдать. То, как он падал передо мной, не доставляло мне совершенно никакого удовольствия. Наоборот, бить хотелось сильнее. Ударить так, чтобы услышать хруст его костей, которые через несколько секунд восстановятся благодаря способности. Единственным решением было разбить ему голову, наступить на его позорный череп и раздавить, чтобы он не смог очнуться.       Но он так хотел жить. Он всегда боролся со всем злом, которое творилось вокруг него; в мафии ходило много слухов об этом парне, но мне было плевать. Он настолько осточертел мне, что в любой момент я был готов убить того, кто вымолвит его имя в моем присутствии. Моя голова буквально отключалась: стоило мне услышать эти грязные пять букв его имени, как меня выворачивало наизнанку. Все думали о том, что моя ненависть — лишь развлечение, которое я испытываю по отношению ко всем моим жертвам. Я убивал так быстро, что даже не успевал прослушать мольбы о пощаде. Я видел в их глазах слабость, ту, которая снилась мне в самых страшных снах и проявлялась в реале. Он был моей слабостью — за это я его и ненавидел; презирал, убивал его несколько раз в своей голове и желал всего наихудшего. Я желал ему подохнуть в какой нибудь канаве, потому что его жизнь — ничто, но то, как он за нее борется, вызывает отвращение.       Я безудержно смеялся, когда вспоминал его слова. — Ты прав. Я бесполезен. Но ты убиваешь, лишь бы доказать свою силу.       Полоумный дурак. Он настолько жалок, что мое сердце начинает стучать быстрее. Меня вновь бросает в пот.       Он получил от жизни буквально всё; всё, о чем мечтал я.

Почему он?

      Почему жизнь так жестоко обошлась со мной, что стараясь доказать свою силу и добиваясь своих целей, я получал ничего. Меня никогда не признавали и не считали чем-то важным. Я был лишь машиной для убийств — тем, кем он меня воспитал. Этот человек ежедневно учил меня вести себя так, как я веду сейчас. Так почему он отвернулся от меня, от того, кто предан ему, как чертов пёс? Почему этот кретин в его глазах лучше меня, ведь он жалок. Жалок, потому что борется за то, что ему не суждено.       Но… я ведь тоже борюсь за то, что не принадлежит мне. И никогда не будет принадлежать.       По иронии судьбы, мы вновь на поле битвы. Он стоит немного позади меня, пока его нога регенерирует после сильного удара. Он что-то кричит мне, но я его не слышу. Для меня его крик — будто сквозь воду. Я погружаюсь на дно, слушая лишь булькание внешнего мира и не замечаю ничего, кроме темноты. Та темнота, которая поглотила мою душу, стала достаточно привычной. Я ужился с ней, пускай нормального разговора у нас никогда не было. Я жил — она находилась рядом, будто бы оберегая. Но я всегда знал, что позади неё находится нож, который однажды окажется в моей спине. Стоило мне отвернуться или забыться, она всегда подкрадывалась ближе — так тихо, что я не замечал. Я бы мог попытаться побороться с ней. Вести неравную борьбу для меня стало обыденным и закономерным; но я ничего не делал. Она поглотила меня. После него — слишком быстро. Я не предпринимал ничего, что мог. Я наблюдал за тем, как разрушается моя жизнь окончательно, и как вместе с ней я погружаюсь в темноту. Я тонул — в буквальном смысле; я задыхался от того, как мне все осточертело. Все было слишком чужим, не таким, каким я представлял. Этот мир никогда не был мне родным — чтобы я не делал, он предавал меня и не пытался выслушать. Я никогда не получал от него одобрения, никогда не слыхал похвалы или чего более; я никогда не чувствовал поддержки. Эти пустые слова остальных для меня ничего не значили. Они были настолько лицемерны, что хотелось выплеснуть на этих людей всю свою ярость, но я молчал. Мой мир продолжал находится в моей голове. Я чувствовал себя отверженным. Тем, кто не должен был рождаться. Ведь жить, осознавая то, что тебя отвергли — слишком ужасно.       — Ты ведь понимаешь, почему ты это сделаешь? — мой мир смотрел на меня, как обычно, слишком надменно. Либо я был настолько категоричен к нему. Я не понимал ничего; ни того, что чувствую, ни того, о чем думаю. Я думал лишь о тех желтых глазах, которые каждую ночь находились за моей спиной. Они блестели в свете новой луны, которая навевала на меня слишком меланхоличное настроение. Хотелось выть; от того, как мне все надоело. Но я молчал и продолжал вести борьбу с ним. Или же с собой.       Дазай смотрел на меня в тишине. Я не находил, что ответить. В моей голове прокручивались события с этим человеком до этого: то, как я попал в мафию, наше совместное времяпровождение. Иногда он читал мне книгу, которую я так и не осознал до конца. В ней говорилось о чем-то, чего моя душа не знала. Успокоение. Свобода души. Он всегда твердил мне о том, что я обязательно получу это. Но никогда не говорил мне те слова, о которых я грезил. Как бы я не старался, они не вылетали у меня из головы. «Разрешение жить». Разве это не являлось синонимом тому, ради чего жил[существовал] я? Признание, что я достоин жизни — единственное, в чем я нуждался. Мне нужно было получить это, и моя душа, возможно, действительно нашла бы покой. Тот самый, который был мне чужд и неродим с самого рождения.       Судьба не любила меня. Я осознавал это настолько четко, что боль, испытанная при этой мысли, ужилась вместе с той темнотой, которая была частью меня. Это всё было частью меня. — Ацуши. — я окликнул его, пока этот старик замешкался. Тигр сразу понял, что ему нужно сделать.       Мы должны были вновь соединится — я, со своим расёмоном и он, со своим лунным светом. Сейчас я осознал, что луна отражалась и в его глазах. За это я их ненавидел; он вызывал все такое же отвращение.       Фукучи вновь решил сделать удар, занося свой клинок поверх нас. Он увеличил его до невероятных размеров, и я видел, как он блестел из-за солнечных лучей. В нем отражалась вода, которая была такой чисто-прозрачной, что я невольно засмотрелся. Лишь на секунду. На ту секунду, которая должна была решить всё.       Ацуши активировал способность — я не мог не признать того, как он был силён. Совместно с расёмоном, он творил неописуемые вещи. Его рвение и огонь горели слишком сильно — он уничтожал все на своем пути, в том числе и меня. Я был зависим; да, зависим от того, чтобы доказать, что я лучше. В очередной раз доказать самому себе, что я чего-то стою.       Мы бросились в сторону Фукучи. Поневоле я заметил, что двигаемся мы с невероятной схожестью. Наши движения отточены и быстры; я вспомнил о том, что мы являемся учениками одного и того же человека и помрачнел. Я ненавидел его. Ненавидел всеми фибрами души, той, которая осталась после ухода Дазая. Этого хватало для того, чтобы я слетал с катушек каждый раз.       Фукучи обязательно заденет нас. Это было неизбежным. Неизбежным было и наше существование. Ацуши что-то крикнул, но я опять не разобрал его слов. Мой организм будто не хотел откликаться на того, кто был столь жалок, как я. Старик что-то сказал, но его я не слышал тоже. Меч пронесся рядом со мной, и в его отблесках я увидел себя. Я был ужасен; ужасен, так же как и Ацуши. Я ненавидел его — и начинал ненавидеть себя еще больше. Так иронично, что даже хочется засмеяться. Ацуши чуть не попадает под удар — расёмоном я отбросил его назад, слегка покалечив руку. В этот момент меня совершенно не интересовало, испытывает ли он боль.

Я знал, что он ощущает ее так же сильно, как и я.

      Фукучи, заметив то, что я спас его — рассмеялся. Он был определено сумасшедшим, ведь преследовал цель, которая не поддавалась понимаю даже этого добряка Ацуши. Он был способен осознать проблемы других, и даже старался им помочь. От этого он стал мне противен еще больше. Человек, не способный помочь себе, никогда не сможет по достоинству подставить свое плечо другому. Я это прекрасно осознавал, в отличии от него. Он был светлее, чем я. Я не говорю о цвете волос, и уж точно не о глазах; он был тем, кого тьма не поглотила. Возможно, он нашел способ бороться с ней и притуплять ее желание заполучить тело, но я не мог. Я просто не хотел бороться, тоска и усталость поглотили мои мысли. Я борюсь, но это не приносит свои плоды.       Я просто ничтожество, не способное получить понимание мира.       Фукучи сделал еще один рывок, и он был в мою сторону. Я поневоле остался стоять на месте, наивно полагаясь на то, что он меня никоим образом не заденет. Расёмон обволок моё тело и стал второй кожей: я ощущал всю его силу и жажду крови, и всегда подчинялся. На меня это действовало слишком сильно. Я просто не мог бороться.       Удар. Он зацепил меня, из-за чего ноги подкосились и я свалился на колени. Это было настолько унизительно; унижение тоже преследовало меня все эти года. Я испытывал его снова и снова, это стало основой всего существования. Боль, непонимание, унижение и ненависть — мои друзья и одновременно враги, с которыми я никогда не мог ужиться. Я чувствовал, как силы покидают меня. Мой взгляд терял фокусировку на лице Фукучи, который смотрел на меня сверху вниз.       В воспоминаниях всплыл Дазай, который делал так же. Он являлся для меня тем, кто мог наставить на верный путь и осудить. Я нес то бремя отверженного человека, который жил благодаря тому, что его унижали. Моей целью являлось то, чтобы доказать, что это не так. Если бы кто-то смог растолковать мне о том, что это не даст никакие плоды, что я никогда не добьюсь того, чего желаю, я бы все равно продолжал бороться. В глубине своей скверной души я верил в свое успокоение — мне хотелось верить в то, что я буду признан. Но чтобы я делал дальше?       Фукучи поднял свой клинок еще раз. Краем глаза я заметил, как Ацуши рванул к нему со спины. Пока старик пытался кое-как избавиться от него, я поднялся на ноги. Стоять было безумно тяжело, меня тяготило ощущение того, что они стали каменными. Я не чувствовал их вовсе, но чудом держался. Я привык терпеть боль, ведь она всегда была моим спутником. Единственной, кто всегда находился рядом.       Ацуши вновь оказался бок о бок со мной, пока Фукучи становился все более агрессивным. Я чувствовал, что это было наихудшим исходом событий, ведь даже мы — тигр лунного света и расёмон, бессильны перед тем, чья способность была подобной ему. — Какие же вы назойливые! Прочь с моей дороги!       Он кричал, и этот крик проносился по закоулкам моей души. Он будил всё то, что залегло на дно. То, что я ненавидел, то что я помнил и то, чего боялся. Да. Я определено боялся того, что я слаб.       Фукучи бросился на нас, теперь его бег был быстрее, чем до этого. Клинок стал еще длиннее и острее, он разрезал пространство между нами и я слышал этот противный звук от взмаха в воздухе. Но, то что произошло далее, я совершенно не ожидал. Ацуши закричал. Он крикнул мое имя, и я обернулся, удивленно смотря сквозь него. Мои глаза застилала пелена — то ли от сильного ветра, то ли от усталости. Я чувствовал, как фигура врага приближается ко мне, и мне просто не хватало времени на то, чтобы отразить атаку. Ацуши в ужасе глядел на то, что творилось позади меня. Я впервые сфокусировался на его лице; оно выражало что-то не ясное, слишком много эмоций исказили его и мне было не понятно, что он чувствует на самом деле. Я никогда не понимал людей, и не пытался понять, но Ацуши — другой. Я понял его ещё в первую встречу, даже не собираясь делать этого. Мы были настолько похожи, насколько были разными. Он был светом, а я был тьмой, которая может в скором времени поглотить его. Но я знаю, что он справится с этим — в отличие от меня.       В воздухе вновь пронесся противный звук и мой организм окаменел. Я почувствовал пекло на своем горле — этот старик задел меня. Я ожидал этого, но не ожидал того, что во второй раз упаду на колени. Сейчас сверху вниз на меня смотрел Ацуши, в котором я впервые не видел того, что наблюдал до этого. Он меня не ненавидел; он не желал показать мне мое место и напомнить о том, что я ничтожество. Вовсе наоборот. Резким прыжком он было двинулся за мою спину, но я услышал свист еще раз — это означало лишь то, что Ацуши сейчас окажется рядом со мной. Но через секунду он упал немного дальше от места, где происходил бой. Расёмоном я успел ухватиться за его потрепанную и дырявую рубашку, которую он получил в агенстве. Его лицо было в грязи, тело — в синяках и свежих ссадинах. Он был похож на меня — на того, кто существовал несколько лет назад, пока Дазай-сан находился в мафии. Я ощущал, как моя кровь хлещет из раны — я начинал задыхаться и пелена вновь застилала взор. Сознание начало покидать меня и теперь я понял, что это конец. В этот миг я осознал всё, чего не мог принять раньше. Ацуши — не такой ужасный, каким я его видел всё это время. Он так же сломлен как и я; имея разрешение жить, он не переставал сражаться. Он пытался помочь найти другим обрести смысл, тот смысл, в котором так безнадёжно нуждался я. Ироничные насмешки судьбы били меня, так сильно, что мне казалось, сердце остановится. Я мечтал отмыться от этого позора и не просыпаться утром, не видеть никого и не ощущать ничего. Меня пугал этот мир — пугало то, что я не имею право здесь находится и ощущение отверженности терзало мою душу. — Акутагава! Ацуши кричал и я слышал, что он плачет. Его голос сорвался в конце, ведь горло драло от боли. Впервые я ощутил то, что я не равнодушен человеку — осознал то, что он принял меня. Он признал мою силу и слабость, но до этого момента я ничего подобного не замечал. Я был глуп, убеждая себя в том, что он — ужасен и не достоин признания Дазая. Сенсей лишь увидел в нем то, чего до этого не мог понять я. Я был слеп, моя ненависть поглотила душу сполна — отчет своим действиям я перестал отдавать моментально. И было так смешно. Если бы я не терял сознания и чувствовал хоть какую-то жизненную силу, я бы точно рассмеялся. Я бы хохотал так громко, как никогда прежде. Вся эта ситуация — была комичной. Я был таким глупцом, чертовым глупцом, не видев очевидного. Сил хватило лишь на улыбку. Мои мышцы с каждой секундой становились все слабее, и теперь я лежал на полу. Я харкал кровью, выплёвывая ее больше, чем в нашу с тигром первую встречу. Тогда он достаточно навалял мне, и я осознал, что он никогда не являлся слабым. Это я слабел перед ним, движимый животными инстинктами и жаждой победить. — Беги, глупец. Иронично, но я проиграл.