beauty

*

      — Боже.       Рэки хнычет и переворачивается на другой бок, прижимает колени к груди, будто это могло помочь ему избавиться от боли и зуда. Единственное, что может ему помочь, — член в заднице или что-то его напоминающее, но Рэки стыдно пользоваться игрушками, — наверное потому, что покупать их придется не в течку, — а партнера у него не было. Мама говорит — рано еще, и Рэки с ней в целом согласен, но они оба купили по пачке презервативов. На всякий случай. Не то чтобы Рэки не доверял течному себе, но… ну да, не доверял.       Рэки устало вздыхает; тяжелый горячий воздух попадает в легкие неохотно, застревает в горле клочками. Рэки кажется, что он задыхается. Собственные феромоны забиваются в нос и остаются там отголосками запаха. Это было странно, но Каян всегда чувствовал свой запах, особенно в течку: кажется, это какое-то нарушение обоняния.       На прикроватной тумбе вибрирует телефон и Рэки, зная, кто может ему звонить, тут же берет трубку. Заставлять Лангу волноваться не хорошо. С другой стороны, они никогда не обсуждали вторичный пол и разговор обещает быть… тяжелым. Или нет — это же Ланга.       — Привет.       — Рэки. Все хорошо? Ты не появился в школе и я волновался.       Голос у Каяна дрожит и не слушается, попытка звучать более непринужденно выходит ну уж совсем жалкой; Рэки даже думает, что надо бы бросить трубку:       — Я… т-течка началась на пару дней раньше, ничего такого.       Пару дней — почти месяц, но с регулярностью течек у Рэки всегда были проблемы. У него, быть честным, со всем его омежьим началом были проблемы. Не то чтобы он был нездоров (на самом деле абсолютно здорового парня-омегу нигде не встретишь), это было скорее… непринятие. Рэки думал: что мог омега? Омеги — слабые, они прекрасны, хрупки, в семнадцать они похожи на прелестные цветы — распускаются и благоухают, привлекая к себе внимание. Рэки тоже семнадцать, но он может назвать себя только сорняком; он высок и сложен практически не по-омежьи, скорее как несуразный бета, Рэки просто не должен быть омегой, это — не его, но судьба решила над ним пошутить.       — Это… в пределах нормы? Не нужно вызвать врача? Я могу прийти, — ненадолго замолкает, -…если ты хочешь.       Рэки чувствует, что звучит совсем жалко, ему кажется, что он вот-вот разрыдается от стыда и отвращения к своему телу и организму, но он почти шепчет, едва слышно, будто боится что кто-то еще мог услышать:       — Да, пожалуйста.       Он прячет телефон под подушку, не найдя сил подняться и убрать его, перекатывается на другой бок, вертится, ерзает — все никак не может найти более-менее удобное положение. Простыни под Рэки, мокрые от пота и сочащейся из него смазки, совершенно мнутся, но это — пустяк.       Ланга действительно приходит.       Мамы с сестричками нет дома — они всегда уезжают к бабушке во время его течек, чтобы не смущать лишний раз.       Рэки почему-то чувствует ледяной страх. Ланга ведь увидит его таким. Что он подумает? А вдруг он тоже подумает, что Рэки — неправильный омега? Что он какой-то несуразный и совсем жалкий? Просить Хасэгаву прийти было дурацкой идеей, но уже поздно что-то менять, поэтому Рэки просто накрывается с головой пледом, лежащим где-то в изголовье кровати, будто этот плед мог что-то исправить.       Дверь с тихим скрипом открывается. Ланга подходит к кровати; Рэки не выглядывает, чтобы посмотреть на него — стыдно.       — Привет, Рэки, — Хасэгава садится на кровать, стягивает с Каяна плед — пока по плечи, чтобы просто увидеть его. Рэки краснеет, смотрит на друга как-то затравленно, жалостливо, так, что Ланге хочется обнять его и никогда не отпускать. Он заправляет влажную рыжую прядь за ухо, нежно пробегаясь пальцами по щеке. — Как ты себя чувствуешь?       Рэки не отвечает, только хнычет, чувствуя, как по внутренней стороне бедер с новой силой течет смазка. Ну еще бы — рядом же альфа, — не просто альфа — Ланга — от которого пахнет морозом и свежестью, и этот запах, контрастный с раскаленным воздухом в комнате, кружит голову.       Рэки приподнимается на локтях. Он часто совершает вещи, о которых жалеет, и то, что происходит может стать одной из таких, но он заталкивает мысли об этом куда подальше, с этим будет разбираться Рэки завтрашний. Целует Лангу первый, как-то неуклюже ткнувшись ему в губы. Чувствует, как холодные ладони — наверное из-за того холодные, что у Рэки кожа пылает, — касаются его шеи, тянутся вниз, к плечам и спине.       Ланга отбрасывает плед в сторону, и Рэки неловко, быть может, даже интуитивно хватается ладонями за собственные плечи. Этот жест — жалкий, защитный, но Рэки не боится, — Лангу нельзя бояться — он просто… ему просто стыдно за свое тело, потому что оно не такое, как у прочих омег, и вдруг Ланге станет противно? А может он посмеется над ним и бросит одного?       Рэки думает — такого не произойдет, это же Ланга, но спокойнее ему не становится.       Хасэгава забирается на кровать, смотрит на Рэки сверху-вниз как-то трогательно, с восторгом и обожанием в глазах, потому что видеть Рэки таким позволено только ему, только он может касаться этого великолепного, очаровательного парня и целовать. Рэки — лучшее, что случалось в жизни Ланги и он во что бы то ни стало докажет это самому Рэки.       Ланга наклоняется, щекочет носом чувствительную шею, — Рэки непроизвольно задирает голову, будто дает больше места; он с каким-то отчаянным изумлением понимает, что совсем не против метки, ему ведь тоже можно побыть сентиментальным иногда? У Рэки просто восхитительный запах: апельсин и какие-то травы, что-то очень знакомое и приятное, ничуть не приторное, как оно бывает у остальных омег, — Ланга всегда сравнивал запах Рэки с закатом. Закат, вообще-то, ничем не пахнет, но для Хасэгавы закат пахнет, как Рэки. Вместе с тем в нос забиваются феромоны и Лангу слегка ведет, отчего он неловко тычется лбом в изящный изгиб шеи, но тут же приходит в себя — с самоконтролем у него никогда проблем не было.       — Ты такой красивый, — шепчет, оставляя невесомые поцелуи — на линии подбородка, шее, спускаясь чуть ниже или, наоборот, поднимаясь к лицу; у Рэки веснушек немерено — все рыжие, едва заметные на загорелой коже, но такие очаровательные, что хочется поцеловать каждую; Ланга думает, что исцеловать всего Рэки — верх блаженства. — Ты просто очарователен, Рэки, — Хасэгава заглядывает в чужие глаза. Каян смотрит на него со смесью стыда и желания, его прелестные янтарные глаза будто горят, от Рэки исходит жар, и Ланге это нравится. Он гладит бока омеги, неторопливо опускаясь прохладными пальцами к резинке промокших боксеров. Сначала гладит член через ткань, наслаждаясь довольным мычанием, а потом избавляется от белья; Рэки, оставшись совершенно нагим, пытается свести ноги вместе, но упирается коленями в чужие бока.       Ланга наклоняется к лицу омеги, оставляя поцелуй на носу, собирает с бедер капли естественной смазки, пахнущей как сам Рэки — корицей и чем-то цитрусовым, гладит пальцами покрасневшую дырочку.       — Мы можем прерваться, если ты не хочешь, — эти слова даются с трудом, потому что под ним лежит течный омега, человек, которого он до безумия любит, а собственный член неприятно трется о ткань брюк, но комфорт партнера и его согласие важнее всего: отец сказал ему об этом когда-то давно, как только Ланга узнал о своем вторичном поле, и он навсегда запомнил эти слова; в конце концов, его отец был прекрасным мудрым альфой и Хасэгава стремился быть похожим на него.       Рэки хмурится. Ерзает — подбирает слова, должно быть. Ланга не знает, если честно, но послушно ждет ответа, не заходя дальше.       — Дурак что ли? Продолжай, раз начал, — Каян отводит взгляд в сторону, и, Боже, у него краснеют даже уши. — Просто у меня… никого не было и это… ну, неловко.       Ланга чувствует себя неприлично счастливым, когда узнает, что он у Рэки первый, и тут же наклоняется к нему за поцелуем. Вводит сразу два пальца, раздвигая их на манер ножниц; в течку стенки поддаются совсем легко, Рэки стонет в поцелуй и кусается, когда альфа как-то удачно сгибает пальцы и проталкивает их глубже, что-то удовлетворенно шепчет, будто в полубреду, закатывает глаза, потому что отвратительный зуд наконец оставляет его в покое; заполненость, пусть и не совсем тем, на что его течный зад расчитывал, ощущается странно, но чертовски приятно.       — Давай уже… не мучай меня, — произносит Каян, зачем-то тряхнув ногой; он всегда был недостаточно терпелив и Лангу это каждый раз веселит. — Презервативы в тумбочке.       Хасэгава слезает с омеги и торопливо подходит к тумбочке; возбуждение ощущается уже практически болезненно, но для Рэки альфа готов терпеть хоть целую вечность. Из штанов и боксеров он практически выпрыгивает, оставаясь в одной только мятой рубашке. Раскатывает по подрагивающему от напряжения члену презерватив. Рэки нетерпеливо подается навстречу и сам закидывает на альфу ноги. Ланга вводит сначала головку и только спустя пару минут входит до конца: он говорил об этом сотню раз и скажет еще столько же — комфорт Рэки для него важнее всего, и он хочет показать это любыми способами.       Ланга целует лежащего под ним парня — куда только дотянется, покрывает невесомыми, легкими поцелуями щеки, нос и шею, целует складку меж сведенных к переносице бровей.       Рэки хмурится, ему с непривычки больно, но в течку дискомфорт от проникновения не может длиться долго — член в заднице — именно то, в чем нуждается омега в течку. Может быть, ему придется пожалеть об этом позже, но это — заботы Рэки завтрашнего, который не сможет смотреть не только Ланге в глаза, но и даже в зеркало — шея его неторопливо покрывается фиолетово-красными засосами и укусами. Что скажет мама, Боже. (Это все еще его не волнует)       — Ты такой красивый, — шепчет неожиданно Ланга между вздохами и смотрит на Рэки с такой нежностью во взгляде, что у него не хватает духу думать, что альфа с ним неискренен, — Люблю твои волосы, твое лицо, все твои веснушки и шрамы. Ты просто прекрасен.       Это чертовски странно: он не любит в себе ни единой черты, он для себя — что-то безобразное, очевидно неудачная попытка, а другой человек смотрит на него влюбленно и шепчет признания вперемешку с комплиментами. Рэки чувствует, что у него слезятся глаза. Он улыбается; улыбка — кривая и дрожащая, выглядит странно, но ему так хорошо сейчас, а остальное — не важно.       — Я… — Каян тянется ладонями к лицу альфы, гладит его щеки и смахивает со лба мокрые от пота волосы. Ланга тоже прекрасен, но ему не нужно об этом знать. Для него это — не что-то важное. — Я тоже тебя люблю, но не смущай меня… так сильно.       Для него главное — Рэки.