Берёт, что дают

Машины в потоке не двигаются уже четверть часа, и надежда на скорое продвижение упаковывает чемоданы, машет ручкой и уходит в закат. Антон тоже с удовольствием хотел бы с ней свалить, но засада – тачку не бросишь, да и негде, так что остаётся лишь смиренно ожидать хоть каких-то подвижек по дороге. Кто-то особо нервный начинает терзать клаксон, полагая, что все испугаются и впереди стоящие машины расступятся, как море перед Моисеем. Антон думает, что этот «нервяк» добьётся только мата в свой адрес и может быть огрызок от яблока в лобовое. Люди нервные, всё куда-то спешат. А Антон уже не спешит – он везде опоздал. Так что воспринимает эту запинку, как перекур, как тайм-аут в длинном-предлинном марафонском забеге из нескончаемых дел и срочных вопросов. Хочется, конечно, в отпуск, к песочку и водичке, но Антон не привередливый – берёт, что дают. Пусть это и будет остопиздевшая московская пробка. Зато никто не трогает, не дёргает и не достаёт; не тычет в лицо органайзером с исписанными вдоль и поперёк страницами, обвешанным разноцветными стикерами так, что в глазах рябит; на бегу не впихивает в руки стаканчик с горячим чаем и протеиновый батончик; не гундит над ухом, когда и где, и с кем он должен быть. Тишина. Мудак только этот всё не угомонится, продолжая сигналить как не в себя. Антон жалеет, что под рукой нет яблочного огрызка – душу бы хоть отвёл. Телефон подозрительно молчит, даже не вспыхивает пришедшими уведомлениями, будто уступая ему, Антону, в праве на отдых. А Антон не гордый – берёт, что дают. Если задуматься, то вот же, вот она, истина – он опоздал, но мир совершенно не рухнул, даже не пошатнулся, никто не умер и не пострадал. Ну, может быть, антонова пунктуальность да свой и чужие графики. Но это же не страшно! Это поправимо. А вот загнанную жизнь хер поправишь, даже если подорожник приложить; когда возвращаешься домой, только чтобы урвать свой законный сон и поесть, что съестного в холодильнике найдётся; когда календарь в телефоне ежедневно разрывается напоминаниями, что еле втиснешь поход к стоматологу, к которому надо было, по-хорошему, ещё полгода назад как; когда выбираешь маршрут, стопроцентно зная, что попадёшь в затор. А где, собственно, жизнь? Где книги, вкусная еда, увлечения и остальная куча пиздецово-интересных вещей? Где время, которое догонять будешь ты, а не оно – тебя? Антон вздыхает и музыку чуть громче подкручивает. Общение с самим собой это здорово конечно, но всё это он уже проходил – всегда херня полная получается, а желание в жопу всех послать растет по экспоненте. В жопу он, разумеется никого не посылает, так, разве что мысленно, но если нет доказательств, значит вроде и не было ничего, да? Так ведь ему Попов говорит? Не пойман – не вор. Антон себя вором, не, даже не так, воришкой местного пошиба перманентно чувствует теперь. Все доказательства – у Арсения. Потому что Антон только и делает, что крадёт; крадёт время у самого себя, чтобы с улыбкой на миллион, притащить его Арсу с посылом «На, всё тебе. Только проведи его со мной»; крадёт мимолётные прикосновения и взгляды, когда они в дохуя публичном (и не очень) месте, и прячет их в закромах памяти с пометкой «Моё. Всё моё»; крадёт поцелуи, оргазмы и близость не только телом, но и душой, впопыхах, между делами, встречами, городами. Антон забирает всё это себе; наполняет себя этим без остатка и хоть малюсенького пустого пространства; перебирает, как драгоценные камни, в перерывах на подышать. А Арсению не жалко – даёт, чтобы брали. И сам забирает не меньше – у Антона все доказательства. Антон весь, от макушки до пяток, в арсеньевских отпечатках – любая дактилоскопия прифигеет. Сердце табличками увешано «Собственность Арсения Попова», как забор цветастыми афишами. Собственная душа морскими канатами к душе Арсения привязана на такие узлы – не разрубишь. У Антона в машине поповские майки, а в квартире патчи под глаза. Только рядом Арсения катастрофически мало. Но это они сами так решили. Решили, когда всё ещё было так зыбко, шатко и неустойчиво; чуть тронь, дыхни лишний раз, взгляд косой брось – и развалится. Времена изменились, а вот общее решение изменения претерпевать не хотело. Антон, по старой памяти, не трогал. Арсений – тоже. Антон не мелочный – берёт, что дают. Телефон выходит из комы сообщением: «Я в городе. Подберёшь?» Антон тоскливо переводит взгляд с экрана на впереди стоящий белый «форд». Двигаются они не сильно уверенней, чем подбитая улитка, но уже не стоят на месте и это успех. Может остервенелое бибиканье помогло? Отвечает: «Конечно. Адрес пиши.» Получает ответ; место не далеко, но и не близко, а с нынешней расторопностью всё равно что на другой конец города. Но Антон уже везде опоздал, так что и значения не имеет – пофиг. Антон всё с той же черепашьей скоростью мчится на новое дело, не отмеченное ни в одном ежедневнике, чтобы украсть для себя Арсения. Попов его будет ждать. Арс ныряет в салон, притащив с собой запах кофе и размеренный галдёж города. Хлопает дверью. Улыбается ярко, словно сверхновая, задирая на лоб солнцезащитные очки. Антону хочется их забрать и на себя нацепить – чтобы не слепил так поражающе. - Я думал, ты занят, - и антонову руку на селекторе переключения передач своей накрывает. Сжимает. - А я и был. В пробку попал и остаток дня по пизде пустил. - Как удачно сложилось, что я тут вовремя очутился. - Да, удачно, - вторит ему Антон, а сам от лица Арсения взгляд оторвать не может, не получается. Очки бы точно пригодились, да поздняк метаться – всё уже случилось, он уже ослеп. Антон паркуется на отшибе какого-то двора, не особо заморачиваясь. Здесь пустынно, никто не ходит, и даже машины особо не ездят – их вариант. Арсений со своей гибкостью и растяжкой ловко перелезает через подлокотник на заднее сиденье. Антон такой физ подготовкой похвастаться не может, так что просто выходит из машины, чтобы пересесть к Попову. Сзади места много, но не настолько, чтобы два здоровых мужика разместились со всем комфортом. Антону на комфорт плевать с такой высокой колокольни, что башня Останкино обзавидуется. У Антона тут Арсений с шальной улыбкой, искрящимися глазами и глухим смехом. Ему нужно урвать для себя как можно больше родинок, тепла и света. Антон подвисает, едва касаясь кончиками пальцев арсеньевской щеки. Тот смотрит внимательно, выжидающе, ошеломляюще. А потом целует с таким напором, будто ждал этого десятилетия. Сминает губы, скользя по ним языком, проникает глубже, оглаживая нёбо и сплетаясь с языком Антона. Ведёт горячими руками по шее, цепляя ворот майки. У Антона в башке свет вырубает, лампочки, наверное от напряжения, взрываются, выдавая последний сноп искр, где остаётся только Арсений. У Антона в голове всегда остаётся Арсений, в этой истории ничего нового нет. Попов же время на размышлизмы не тратит; на секунду разрывая поцелуй, цепляет антонову майку за подол, тянет вверх. Антон соглашается, раздевается и отдаётся, всего себя отдаёт – вручает, только красного здорового банта не хватает на шее. Попов и с себя футболку поспешно сдёргивает – всё на бегу, всё в спешке – им не привыкать. Арсеньевский рот перемещается на линию челюсти, затем ниже по шее скользит, выцеловывает. Антона плавит, нежит, ему только остается чуть сильнее в бока Арсения вцепиться, да попытаться в поцелуе родинки на плече поймать, потрогать, забрать. Арс с шеи на грудь переключается; считает губами рёбра, кусает правый сосок, а потом на него дует легонько. Антону и хорошо, и плохо – непонятно по итогу получается. Он успевает лишь арсеньевские ключицы изучить, снова вспомнить, когда Арс тянется к поясу штанов. Прелюдии у них недолгие, у них вся жизнь – сплошная прелюдия. От оставшейся одежды и обуви они избавляются одновременно, в машине всё ещё охренеть как тесно, так что они сталкиваются локтями, коленями, Антон бьётся головой о крышу, а Арсений сначала тихо смеется, а потом массирует место удара. В салоне большого простора для хитровыебанных поз нет, они и так каждый раз словно в хренов тетрис играют, пытаясь устроиться и совпасть. Каждый раз совпадают. Арсений укладывается полусидя, опираясь спиной на обшивку двери, левую ногу закидывает на спинку сиденья, а правую опускает на пол. Перед Антоном открывается шикарный вид на всего Арсения с белой кожей, родинками и поджарыми мышцами – дух захватывает. Антон смотрит на красивый – член может быть красивым? – член Арса с яркой розовой головкой. Рот сам собой слюной наполняется, но он давит в себе желание отсосать – времени нет. У них всегда нет времени. Антон на ощупь и по памяти роется в кармашке водительского сидения, достаёт резинки, смазку и салфетки – необходимый набор для этой машины, такой же как и аптечка. Тянется к крышке бутылька смазки, когда Арсений останавливает его руку и чуть головой качает «Не нужно». У Антона и так вся кровь уже в районе члена, но в щёки всё равно жар бросается, когда он представляет картину, как Арсений в туалете кафешки в спешке сам себя растягивает в ожидании его, Антона, и заказанного кофе. Возбуждение кроет уже не второй, десятой волной, разносясь по всему телу мелкими колкими иголками. Антону жарко, окна в машине запотели, но одновременно холодно, когда пристальные голубые глаза держат, не отпускают, полноценный вдох сделать не дают. Антон с трудом взгляд отводит, сглатывает вязкую слюну. Надрывает серебристый пакетик и раскатывает презерватив по своему члену – они спешат. Они всегда спешат. Антон нагибается к Попову, впивается в чужой рот, потому что он ждал, тоже ждал, чёрт знает, сколько времени. Приставляет член ко входу, проникает неглубоко, на пробу, проверяя на сколько старался Арсений – оказывается, старался достаточно. Продвигается глубже одним слитным движением, почти до упора, ловит тихий довольный стон. Антон задерживается так, даёт капельку времени Арсу и себе, дышит тому прямо в грудь, старается украсть как можно больше запаха и ощущений. Арсений подаётся на встречу, немного елозя – кожа сидений издаёт ужасный скрип – подбирая правильный угол, притягивает к себе, намекая, что кому-то пора начать двигаться. Антон начинает. Размеренные толчки выходят слабоватыми, если немного сильнее, Арсений изобьёт себя дверью тачки, но и так тоже хорошо. Попов тихо стонет, хватаясь за антоновы плечи и взгляда не отрывает. Антон думает, что возможно он тоже что-то крадёт. По салону разносится чуть слышное, хриплое: - Я скучал по тебе. Антона коротит, с ритма сбивает, нервы поджигает; они ведь в любви друг другу не признаются, потому что, если нет доказательств, то вроде и не было ничего, да? Антон не принципиальный – берёт, что дают. - Я скучал по тебе больше. В Антоне честность сквозит, всем ветрам предоставленная, но нужная только одному человеку. Вместо всех «люблю» мира - «скучал», «как доехал?», «поспи», «ты мне нужен». На любовь у них нет ни времени, ни ресурсов. Тут суррогат жизни крутится, фиг к стоматологу запишешься, а вы о любви! Арсений кусает его за плечо, Антон набирает обороты, чувствуя, как оргазм подступает, поднимается где-то из глубины нутра, грозясь обрушиться лавиной. Антон арсеньевский член перехватывает, пытается рукой под движения тела подстроиться, ведёт большим пальцем по головке, описывает круги. Арсений под Антоном дрожит, в плечи впивается почти до боли, а затем замирает на пару секунд, лишь мышцы живота и бёдер забавно подрагивают – и вот уже белесая лужица спермы поблескивает на его животе. Антон облизывает пальцы – немного попало. Наращивает темп, поддерживая освободившейся рукой Арсения за затылок – чтоб не бился о пластик. Оргазм накатывает ожидаемо и неожиданно всё равно. Тепло с электрическими разрядами растаскивает от пространства под пупком до кончиков пальцев рук и ног. Хо-ро-шо. Антону хорошо, и плевать, сколько заняло это времени. Они дышат в унисон одним воздухом, а потом торопливо начинают приводить себя в порядок и одеваться. Антон может и просрал некоторые дела и встречи, но на вечер всё еще есть планы и на них уже не опоздать. Арсений тоже в Москву не на вечерний променад приехал – они торопятся. Они всегда торопятся. Антон краем глаза наблюдает за Арсением. Тот растрепанный, раскрасневшийся, оргазменная поволока всё еще не ушла из голубых глаз. На ключице виднеется красное пятнышко – Антон немного перестарался, упс. Антон эту картинку, как пазл, на фрагменты разбирает, чтобы больше в себя уместить, запомнить, отложить на полки, забитые Арсением под завязку. Кажется, место скоро должно закончиться, но нет, хуюшки, у Антона чертоги разума будут расширяться до бесконечности, быть может, и обратно. Арсений уже по-человечески забирается на переднее пассажирское, открывает окна, впуская свежий воздух и дым от антоновой сигареты. Антон курит на улице, но лучше бы остался в машине – впитал бы в себя атмосферу и образы, как губка воду. Но времени на воровство больше нет, как нет его на долгие, пропитанные нежностью, вечера в кровати, ночи наедине друг с другом, неторопливые завтраки, обеды и ужины – ни на что из этого времени нет. И места нет тоже. Есть машина Антона, пропитанная ими от и до. Антону думается, что продать её он никогда не сможет – рука не поднимется отдать кому-то чужому что-то настолько дорогое и ценное не физически, но на уровне ощущений и памяти. Антон не сильный – берёт, что дают. Арсений улыбается тепло, но чуть грустно уголок губ тянет. Показывает пальцем на часы. Точно. Антон тяжело вбирает в себя воздух, тушит сигарету и заползает за руль. Арсений тут же налетает на него с поцелуем, потому что они всё еще на отшибе и здесь никого. Здесь безопасная зона, где ещё можно целоваться, касаться, смотреть прямо, держа взгляд больше чем на десять секунд. Антону мало. Мало Арсения. Мало жизни с Арсением такой, какая она есть сейчас. Но ничего не меняется. Ни у кого из них нет рациональных предложений, нет нового вектора, которому они могут следовать вместе. Так оно и остаётся, как есть – без времени, в спешке, с постоянным ощущением и привкусом воровства. Антон устал красть, но и не делать этого не может. Они оба, по сути, всё ждут, когда небеса разверзнутся и хоть что-то сойдёт с мёртвой точки. Ничего не меняется, кроме списков дел, встреч, городов. Антон даже машину сменить не может. Антон невезучий – берёт, что дают. Кроме всего украденного у Антона всё ещё есть вера; теплится глубоко, иногда разгораясь как пламя, а иногда затухая до угольков – однажды воровать не придётся, и спешить не придётся тоже. Однажды время замрёт, а в нём – Антон и Арсений, с постелью, ночами, завтраками, обедами и ужинами. А пока, они спешат. Арсений не жадный – отдаёт всё, что имеет. Арсений счастливый – берёт всё, что даёт Антон.