крик птиц

      Серёжа нервно мнёт в пальцах потрёпанную книжку в мягком переплёте — какой-то дурацкий любовный роман, переполненный клише и несомненно оканчивающийся счастьем и женитьбой. Он ненавидит такое чтиво, потому что не понимает, как кто-то может читать нечто настолько неправдоподобное и слащавое, воздушно-радостное, когда любовь обязательно взаимна, влюблённые преодолевают все трудности, и всё и вся падают ниц перед силой их чувств.       Бред, полный и глупый, но под рёбрами, между лёгких, неприятно скользят перья из тончайших иголок, напоминая, что ему-то откуда знать, какой бывает любовь и на что способна. Он о взаимности может только грезить перед сном или во время стыдливой тихой дрочки. — Потому что ты — полный неудачник, Серёженька, — ехидно-нежно тянет ставший привычным голос.       Сергей вздрагивает, роняя книжку с глухим стуком — хоть он и привык, но меньше бояться не стал, — и оборачивается, уставившись на Птицу, со скучающим видом сидящего на кровати и болтающего ногой. — Что ты такой пугливый? Мы здесь уже почти два месяца, пора бы перестать дёргаться как при электротерапии.       Он молчит, поджав губы, и поднимает роман, откладывая на маленький столик и садясь на стул — тот жёсткий и холодный, совершенно не похожий на мягкие кожаные кресла или бархатные диваны, к которым привык Серёжа за последние несколько лет, но сидеть рядом с Птицей не хочется. От Птицы пахнет сажей, гарью, солью, и запах набрасывается удавкой на шею и разум, воскрешая все неприятные, чудовищные воспоминания, которые Сергей пытается засунуть в самый тяжёлый и прочный сундук и запереть подальше, так, чтобы и самому не найти. Но, конечно, такой роскоши ему никто не позволяет: Птица крутится рядом, болтая, строя фантастические планы побега и вполне реальные — мести и очищения города, вина грызёт как собака любимую игрушку и насылает кошмары, Рубинштейн ворошит его прошлое с тщательностью и жадностью, почти урча от блаженства, вызывая липкий ужас и мурашки, потому что его блеск в глазах не предвещает ничего хорошего, уж точно не скорое выздоровление и освобождение.       Ваш случай смело можно назвать уникальным, Сергей. Ваша болезнь, Птица, нечто экстраординарное, и мне бы хотелось познакомиться с ним поближе.       Сергей каждый раз, слыша что-то похожее, дрожит и вжимает голову в плечи, а Птица презрительно фыркает и не предпринимает попыток ни захватить тело, ни разговаривать во время сеансов, если только что-нибудь совсем уж не выведет его.       Ситуация гадкая, отстойная, и он не имеет ни малейшего представления, что ему делать. Серёжа хочет домой, хочет к ставшей родной Марго, хочет нормальной еды и напиться, хочет работать-работать-работать, создавая и улучшая, исправляя причинённый вред, хочет не видеть людей и не слышать, хочет переодеться в мягкую свободную одежду, хочет почитать что-нибудь из фантастики или фэнтези, хочет перестать пить горькие таблетки, от которых тошнит и голова будто встал после шести вечера, хочет сбежать от одержимого психиатра, хочет извиниться перед Игорем, хотя бы просто увидеть — но боится, что зелень радужки обожжёт ненавистью и отвращением. — Мечтай, — насмешливо кривит губы Птица, уловив его мысли, и Сергей сжимает руки в кулаки, понимая, что он прав.       Игорь не простит. — Думаешь, можешь звать его по имени? После того, как врал ему, огрел бутылкой, подставил, чуть не убил его и его друзей? — ядовито шепчет Птица, издеваясь, и он сглатывает тяжело, отводя глаза, пряча за длинными грязными волосами. — Думаешь, он считает тебя другом? Думаешь, ты значишь для него что-то? Мы здесь уже два месяца и неделю, а он ни разу не пришёл. И у него нет причин приходить — ты ему не друг. Как и он тебе.       Серёжа смаргивает слёзы, стискивает колени до побеления пальцев, отказываясь и принимая слова Птицы — Игорь ведь не пришёл, ни разу, ни на минутку. Игорю всё равно, для него Сергей Разумовский — психопат, больной, сумасшедший, убийца, лжец, мразь, но точно не друг, не говоря о чём-то большем. И Сергею стоит радоваться, потому что из-за него Игорь едва не потерял всех, кого можно считать семьёй, а такое не прощают и не забывают. За такое бьют морды в месиво и ломают кости, рассыпают со стуком по полу зубы и матерят последними словами. И он знает — заслужил, всё и больше, только вот быть избитым Игорем страшно и больно, и что-то трещит внутри от одной мысли о перекошенном злобой лице и хаотичных ударах, ставящих цель просто причинить боль, а не обезвредить.       Сергею стоит радоваться, что у него зубы на месте и все образы лишь на обратной стороне век, но получается только беспомощно съёживаться и скулить от тоски.       Потому что желает прижаться к крепкому телу, спрятаться в кокон сильных рук, вдохнуть запах и забыть обо всём, стать просто Серёжей, потянуться к губам, привстав на носочки, и получить ответ.       Птица смеётся, каркающее хохочет, поймав его мечты, и Сергей сползает на пол, забиваясь в угол и обнимая колени, потому что обнимать больше некого — одного себя.       Скрипит едва уловимо массивная дверь, открываясь, и Птица резко замолкает, будто переключатель щёлкнул, и Серёжа практически готов сказать «спасибо». — Привет.       Он дергается, стукнувшись затылком о край стола, и широко распахивает глаза, уставившись на того, кого увидеть не ожидал, но страстно желал.       Перед ним, по ту сторону стекла, стоит Игорь Гром и озадаченно его рассматривает. — Ты в порядке? Сильно приложился, может, позвать медсестру? — Что?       Сергей тупо смотрит, мозги натужно работают и безбожно тормозят, пытаясь осознать последние секунды — здесь Игорь, пришёл сам, и спрашивает, не нужна ли ему медицинская помощь из-за пустякового ушиба.       Что? — Сергей? — осторожно зовёт Игорь, подходя ближе, останавливаясь всего в сантиметре-двух от слегка заляпанного стекла. — Я в порядке, да, всё хорошо!       Он резко вскакивает, прижав руку к затылку от прострела боли под тихий скептический хмык, и смущённо улыбается, неловко переступая с ноги на ногу. Игорь тут, настоящий, потому что Птица никогда не стал бы давать ему надежду и подогревать чувства, и сердце трепещет в груди, а ладони потеют, и все тревоги отступают, отодвигаются на второй план, потому что Сергей такое представлял и не раз, разве что в фантазиях он ни обо что не стукался. — Ясно, — тянет Игорь, определённо ему не поверив, но не зовя никого, просто разглядывая его. — Как ты?       Сергей открывает рот, чтобы ответить, и закрывает. Потому что что он должен сказать? Что ему лучше? Ну так это будет ещё одна ложь, в и без того полную копилку, он не в порядке абсолютно и от лекарств и терапии ни капли не лучше, даже хуже — он здесь один, запертый наедине с Птицей, со всем своим безумием и памятью, и стены давят, походя на клетку. Ещё и странный доктор не внушает доверия, напоминания о фильмах про психбольницы и маньячных психиатров, которые мучили своих пациентов и накачивали всякой дрянью, отказываясь выпускать со справкой о выздоровлении. Или сказать, что всё так же? Но ведь Игорь не знает ничего о Птице и о болезни, и решит, что он всё тот же псих, который пытался спалить Питер, подставить и убить его, грезящий об очищении через насилие и ненавидящий. Нет, этого говорить нельзя, тогда этот визит точно будет единственным.       Сергей молчит, не моргая, жадно впитывая облик Игоря — привычная кожанка, джинсы, кепка, ботинки и толстовка, синяк на скуле, наверное, получил от какого-то урода при задержании. Серёжа надеется, что больше травм нет, но не решается спросить — кто он такой, чтобы задавать вопросы? — Ты — тряпка, — категорично заявляет Птица, и он мрачнеет, сутулясь и переплетая холодные пальцы.       Он вечно мёрзнет, а здесь у него нет ни пледа, ни достаточно тёплой одежды, ни горячего чая.       Сплошное мучение, и выбраться ему не светит, не в ближайшее время — если он вообще когда-нибудь выйдет. — Червяков будешь? Олег сказал, ты их любишь, — нарушает вакуум тишины Игорь, и Сергей снова впадает в ступор, наблюдая, как из кармана появляется небольшой яркий пакетик, ощущающийся инородным на фоне общей серости. — Ты посмотри, какой заботливый, покормить тебя решил, может, будешь есть прямо с рук, вылизывая пальцы? — язвит Птица, становясь рядом и скрещивая руки на груди. — Кислые, — добавляет Игорь, Птица презрительно фыркает, а Серёжа краснеет.       Потому что он обожает кислых мармеладных червячков, и теперь обожает их в квадрате — Игорь их принёс, Игорь узнал, что ему нравится.       Боже, его щёки горят огнём. — С-спасибо, — неловко отвечает, а Игорь просто пожимает плечами, будто говоря «да ладно», как тогда в казино, словно спасти чужую жизнь и принести угощение для него равнозначные поступки.       Хотя, он практически каждый день кого-то спасает, так что, может, так и есть в каком-то смысле. Сергей не хочет об этом думать — Сергей хочет своих червяков, заботливо принесенных Игорем.       Игорь просовывает пакетик в специальное отверстие в стеклянной стене, и Серёжа торопливо рвёт упаковку, засовывая сразу две мармеладки в рот и довольно жмурясь. Это чистое блаженство, кисло-сладкий вкус взрывается на языке, даря знакомые и приятные ощущения, и на мгновение он словно вернулся домой, где нет Чумного Доктора, нет Птицы, нет убийств и нет приговора.       Игорь мягко улыбается, и Сергей зеркалит, чувствуя себя смущённо и счастливо, очень необычно, как прежде не было ни с кем, даже с Олегом. — Слушай, Серёж…       От тихого, неуверенного «Серёж» внутренности переворачиваются и сжимаются до точки, а восторг пищит ультразвуково в черепе — Игорь позвал его так неформально, так лично, что потребность выплеснуть свои чувства грозит прорваться через плотину самоконтроля. Но он сосредоточенно жуёт, не позволяя себе взорваться эмоциями, и внимательно наблюдает, как Игорь пытается решиться сказать ему что-то. Жутко интересно, что именно, но нет ни одного варианта, обсуждать им нечего, новости касательно его пребывания здесь и каких-то изменений приносит адвокат, с Олегом всё в порядке, он заходил ещё вчера, сообщив, что вылезать из тени не собирается и обязательно найдёт способ вытащить его из психушки. От воспоминаний об Олеге, который всё-таки живой, сердце ускоряется ещё, готовое проломить грудину и выскочить, и практически больно и трудно дышать — Олег жив и в Питере, Игорь всё же навестил его, и это больше, гораздо больше, чем он смел надеяться. — А ещё ты пялишься на него так, будто сожрать хочешь, — вставляет комментарий Птица, прерывая радостные мысли, и Серёжа встревоженно дёргается, коротко обернувшись и тут же уставившись на носки тапочек.       Ему неловко, и щёки розовеют, наверняка ужасно заметно, с его бледной кожей любое смущение становится сигнальным знаком, пропустить который весьма проблематично. Он не хотел напрягать Игоря, может, поэтому тот и не говорит ничего, посчитав, что Сергей не в себе и не воспримет слова адекватно.       Вот чёрт. — Ага, стоишь тут за стеклом, не моргаешь, жадно разглядываешь, ну просто Ганнибал Лектер из «Молчания ягнят». Разве что вместо очаровательной Клариссы у нас майор с членом, и ты хочешь не сожрать, а потрахаться.       Серёжа бледнеет, а затем пуще прежнего краснеет, потому что походить на маньяка-психопата — последнее, что стоит делать рядом с Игорем, и слышать от Птицы это грубое, пошлое «потрахаться» всё равно что пощёчину получить, только ещё и воображение подкидывает картинки, как бы они могли это делать. На диване, и он бы стоял на четвереньках или лежал, закинув одну ногу на спинку, или на столе, лёжа грудью на холодной поверхности и сгорая от контраста, или…       Птица откровенно смеётся, хихикая и давясь смешками, читая его фантазии и находя их в высшей степени нелепыми, и Серёжа зло поджимает губы, ненавидя его — почему это чудовище не даёт ему покоя, не оставляет ему и минуты спокойствия, ведь Игорь здесь, а из-за его колких фраз сознание мечется от отчаяния до возбуждения и обратно, и такие горки выматывают и выставляют его в невыгодном свете перед Игорем, который подозрительно щурится и выглядит как полицейский, разбирающийся в каком-то сложном деле.       Вот чёрт. — Он здесь, не так ли, — даже не вопрос, утверждение, и Сергей не сразу понимает, о ком речь, а Птица удивлённо замирает. — Ты знаешь о нём? — Естественно, я разговаривал с твоим психиатром и Олегом, — Игорь пожимает плечами, будто это сам собой разумеющийся факт, а Серёжа готов рухнуть без чувств.       Игорь волновался о нём, интересовался его состоянием, и, вероятно, эти два месяца и неделю он получал сведения о нём от врачей и Олега, просто не мог прийти — после сумасшествия, устроенного Птицей, на улицах наверняка происходят беспорядки и уровень преступности чрезвычайно высок. А это значит, что Игорю не плевать на него.       Игорю не плевать. — Короче, я хотел извиниться, — неожиданно говорит Игорь, видимо, поняв, что Сергей внятно вести диалог сейчас не особо способен. — Прости за то, что сказал тогда в башне, когда пришёл за тобой, и за то, что не приходил сюда — работы выше головы было, и с Олегом надо было многое обсудить, да и вообще… мне о многом подумать надо было. О тебе.       Серёжа не знает, что сказать — он смотрит на Игоря, и понимание, что нет ни ненависти, ни отвращения, которых он так боялся, обрушивается с мощью рухнувшего двадцатипятиэтажного здания, вдавливая в землю и обращая в крошево, но в то же время поднимая куда-то вверх, далеко от серых стен и докторов в белом, где нет ни тошноты, ни таблеток, ни неудобной одежды, где нет никаких проблем, где есть только мысль, что Игорь не испытывает к нему отрицательных чувств. Что Игорь беспокоится о нём, что, возможно, симпатизирует ему и придёт навестить ещё. Что ничего не кончено, что это просто новая глава книги его жизни, а вовсе никакой не конец. — Давай ещё расплачься, — закатывает глаза Птица, но Серёже уже всё равно.       Серёжа смотрит восторженно на Игоря, видя мягкое сочувствие, отблески вины, что-то тёплое и нежное, и в груди расцветают одуванчики, и тусклые краски комнаты сияют — это не конец, Игорь простил его и не против сблизиться, Игорь уже впустил его в свою душу, и Сергей ни за что не уйдёт.       Серёжа смотрит на Игоря и понимает, что должен выбраться отсюда — чтобы попытаться начать с начала, чтобы сделать всё правильно, чтобы получить то, чего всегда хотел — семью.