Я решился

Предновогодняя суматоха. Весь мир ощущает себя в преддверии чего-то нового. Все думают, что впереди, ждут только сбывшиеся мечты. Я — не исключение. Всегда, сколько себя помню, удары курантов заставляли трепетать сердце. Казалось, начнётся отсчёт первого дня нового года и всё изменится. Люди вокруг будут счастливы, жизнь заиграет всеми цветами радуги. Я бегал по торговому центру, выискивая подарок Глебу и родителям. Предновогодние хлопоты. Нужно так много успеть. От эйфории в душе, я не ходил, а летал. Моя любовь окрыляла, придавала сил. И я знал, всё, самое хорошее, впереди. Прибежал домой, как всегда, раньше Глеба. Запрятал его подарок в свои шмотки, чтобы он раньше времени не нашёл. А остальные пакеты с гордостью оставил на видном месте. Чтобы, когда Глеб придёт, я бы смог показать, какие подарки подобрал родителям. Он одобрит, я знаю. А, вот и Глеб. Бегу встречать и с разбега запрыгиваю на него. Скучал. Целый день не видел. — Привет, малыш, — он поддерживает меня за попу и целует. Глубоко, до чёртиков возбуждающе, — о, что-то ты потяжелел. Мой мальчик всё ещё растёт? — Нет, это ты стареешь, — я соскакиваю на пол и вжимаюсь в Глеба. Холодный с улицы. Но мне всё равно. — Дай, хоть разденусь. Малыш, пусти. Ну, чего ты? — Я не могу. Я примёрз. Он треплет мои волосы, целует в макушку и обнимает в ответ. — Мой маленький, сильный малыш. Люблю тебя. Всё, миссия выполнена. Я услышал, что хотел. Разжимаю руки. Глеб свободен. Улыбаюсь. — Вот, хитрюга! –раздевается. Потом снова обнимает и целует в нос, — я тебя очень люблю, скучал весь день. А ты, что делал? А вот это он зря спросил. Целый час я ему показывал и рассказывал где, у кого, кому и что я купил. Он пытался что-то про раздеться и про душ сказать, но меня несло. Пока не поведаю все подробности, зритель не поднимется со своего места. Всё, выдохся. — Ну, как тебе? — Ты умница. Теперь я могу идти? — Глеб, тебе правда, всё понравилось? — Да, — он уже говорил из коридора, направляясь в душ. А я, оставив пакеты в гостиной на диване, пошёл за ним. Мне нравится за ним наблюдать, как и ему за мной. Он часто смотрит, как я принимаю душ. Иногда, просто смотрит. Иногда, присоединяется. Сейчас, я иду за ним, чтобы самому присоединиться. Но Глеб, увидев меня, останавливает. — Нет, малыш. Я быстро. Хочу, поговорить с тобой. Это важно, — голос строгий и…взволнованный? С чего бы? Всё, я тоже волнуюсь. Ладони сразу мокрые, сердце стучит где-то в горле. Успокойся. Сажусь около окна и наблюдаю за Глебом. По его плечам и спине растекается пена. Скатывается на ягодицы, по ногам. Он идеален. Поворачивается. Руки быстрые, сильные, с выпуклыми венами. Бегают по телу. Грудь, живот, член. Наконец пена смыта и он открывает глаза. Увидел, что пялюсь, улыбается и подмигивает. Всё, мой член встал. Я быстро его поправляю в штанах и отворачиваюсь к окну. Глеб сказал, что разговор важный, надо сосредоточиться. Вода больше не шумит. Я скашиваю глаза и подглядываю. Вытирается. Полотенце на бёдрах. — Иди ко мне. Я видел, что ты прячешь в штанах. Я подхожу. Он сжимает ручищей мой член и яйца. Ммммм… Голова кружится. — Хочешь, отсосу? — шепчет он на ухо. — Да. Очень хочу, Глеб Викторович. — Пойдём, — берёт меня за руку и ведёт к кровати. Одним толчком отправляет в полёт. Я на спине. Руки в его влажных волосах. Но я просто глажу, Глеб не любит, когда я мешаю. Он всегда, всё делает сам. Так, как он считает лучше, для меня. Мне остаётся только получать наслаждение. Что я, с превеликим удовольствием и делаю. -Тащишься? –он сглатывает и поднимается поцелуями к губам. Ммм, обожаю его, чувствую свой вкус. Нет ничего лучше, чем его припухшие губы после минета. Всё, я — маленькая лужица счастья. Мы лежим и смотрим в потолок. Безмятежность. Время замерло. Я поворачиваю голову к Глебу и вижу морщинку на лбу. Осторожно приподнимаюсь и целую её. — Не даёт она тебя покоя, да? –Глеб чмокает в нос и встаёт. Натягивает бельё, штаны и майку, — пойдём, заварю чай и поговорим. Давай, вставай, лужица счастья. — Бля, я что вслух сказал? — А то! — смеётся и протягивает мне руку, помогая встать. Мы сидим в гостиной, около дивана. На полу. Я между ног Глеба, облокотился о него спиной. Его руки гладят мои волосы. А я закрыв глаза млею. Замираю от каждого прикосновения нежных пальцев. Люблю такие моменты. Они так редки в нашей жизни. Рядом, на столике дымится вкусный чай. В колонках: "…Пожалуйста, не будите меня сейчас. Это будет лучший день в моей жизни..." (Chase Holfelder Best Day of My Life). Мне так тепло и уютно на душе, хочется закутаться в объятья Глеба и остаться так, навечно… — Родной, я хотел кое-что рассказать. Про Виктора. Пиздец…лучший день омрачился… — Да? — я пытаюсь повернуться лицом к Глебу, но он останавливает. — Нет. Сиди так, именно сейчас, мне невероятно сложно смотреть тебе в глаза…я оттягивал этот момент. Знай, мне уже больно оттого, что больно будет тебе…прости. Сердце остановилось, живот скрутило, в груди разлилась огненная лава…выжигала изнутри. Нет! Глеб, скажи, что ты не был с другим. Умоляю!!! Я перестал дышать, глаза зажмурил и у меня закружилась голова. Бля, бля…только не это! Как сквозь вату доносятся слова, мне Глеб что-то говорит, а я не слышу. Почему, я всегда, всё пропускаю? Так, успокойся. Вдох-выдох. Тааак. Хорошо. Виски прошибает острая боль. Я вскакиваю и на ватных ногах бегу в гостевой туалет, закрываюсь на защёлку. Шаг в сторону, шаг в другую, как зверь в клетке. Держусь за виски и…падаю на колени, у меня началась истерика. Не помню, как Глеб выбил дверь. Не помню, как он вызвал Семёна Васильевича. Ничего не помню. Ничего, кроме той фразы «малыш, прости, я был с другим». Свет погас. Мир рухнул. Всё, что было моим, исчезло. Я исчез. Много раз я вспоминал тот поздний вечер, но ничего…только пара фраз: «Малыш, прости, я был с другим. Это была сессия, она закончилась сексом. Со мной был…нижний Виктора». Да, Глеб, я помню. Тот, кто не говорит стоп-слово. И ты не устоял. Решил попробовать. А как же я? А как же слова, что ничего общего с Виктором Игоревичем ты иметь не хочешь? Это…хуже предательства. Это…конец всему. Не хочу думать. Ни о чём. Никогда! НГ мой прошёл с родителями. Я пролежал под присмотром мамы дней десять. Принимал всё, что выписал Семён Васильевич. Глеба видеть не мог. На звонки не отвечал. Первого января, очередной вызов от Глеба — телефон об стену, к хуям. От встреч отказывался. Через пару дней, нам нужно вылетать к его родителям. А как? Я больше не живу…нет смысла. В наушниках бесконечно, по кругу: * Elyar Fox High By The Beach (cover Lana Del Rey) "….It's so surreal, I can't survive. It this is all that's real…" Слёз нет. Как им литься, если их хозяин умер… Птички и бабочки замерли во льду вечной мерзлоты, в которую превратилась моя душа. Я из комнаты не выхожу, только в туалет. Даже на первый этаж не могу спуститься, ноги не держат, я не хочу их двигать. Мама приносит еду наверх. На электронку отправил заявление об увольнении, директору и главбуху. Не хочу. Ничего. Слышал, как мама плакала. С кем-то разговаривала. С тех пор, наушники вообще не вынимаю. Не хочу. Ничего. Слышать. Даже, когда она приходит с едой, не могу слышать её дрожащий от слёз голос…не могу…потому что, тогда отчаяние подкатывает и начинает рвать на части надежду, которая где-то укрылась в уголочке и мигает искоркой…поэтому наушники. Только музыка и я. И больше ничего рядом, никого… За эти дни, я понял, что оказывается могу долго не моргать. Лежу и тупо смотрю в потолок. Глаза режет, но слёз нет… Если появляется, хоть одна мысль, душу сразу выворачивает наизнанку. Лучше не думать, тогда легче…только для чего легче, для кого? Все мысли о Глебе. Говорю, как мантру: «просто не думай, просто ты никогда ничего не знал и не слышал»…Но, сука, ебучее воображение…во всех деталях, во всех подробностях, услужливо подбрасывает картинки в мою башку. Как Глеб мог с другим? Он его трогал, он его подчинял, он его целовал…его пальцы были в чужой заднице! Его горячие, сильные руки обнимали чужое тело! Мои, любимые руки! Обнимали! Чужого человека! Возможно, доставляли ему удовольствие! Зашквар… полный! Ночью проснулся в поту. Мне страшно. Мне холодно. Мне таааак одиноко. Подхожу к окну и упираюсь лбом в прохладное стекло. Как же ты мог? Глеб, как? Всматриваюсь в ночное зимнее небо. Что хочу увидеть? Мама говорила, что я первые три дня кричал во сне. Хотела позвать Мишку на помощь, но я запретил. Нечего мешать его счастью. Потом. Когда-нибудь потом он всё узнает, не сейчас. Господи, за что мне это… Я так и стою около окна. Что я чувствую? Хотел бы ЕГО простить? О, да! Ещё как! Но, не смогу… Как целовать его губы…как упиваться силой любимых рук, если они ласкали другого…как верить теперь? Хочу…но не смогу. Нет. СУКА! ГЛЕБ! Люблю тебя! А ты…ненавижу! "...Если это чувство, Просто выброс эндорфина. Скажи, почему так больно сильно?..." (Макс Корж Эндорфин) Я, как обычно в наушниках. Лицом к стене. Глаза закрыты, но я не сплю. Кровать продавливается под чьим-то весом. Я знаю, кто это. Я чувствую родной аромат, такой нужный мне сейчас. Слёзы ручьём. О, а я думал их никогда больше не будет. Меня разворачивают сильные руки. Притягивают к себе. Сжимают. Выдирают наушники и невероятный голос шепчет: — Прости, прости, прости…прошу, прости. Малыш, прости. Не могу так. Не могу без тебя. Прошу, вернись ко мне. Пожалуйста, Лёш. Я люблю тебя. Прошу, прости. Мне так хорошо. Даже слёзы больше не льются. Я осторожно обнимаю в ответ. Просто хочу вспомнить, как это? Его широкая спина. Я закрываю глаза, провожу рукой через толстовку. Вот здесь родинка. Здесь маленький шрам, он рассказывал, ещё с детства. Такой родной… Глеб целует мне макушку, без конца гладит, как маленького. А я тихо отодвигаюсь и снова ложусь. Одеяло на голову. Он не уходит. Ложится рядом и обнимает. Почему? Почему, от его объятий мне хорошо? Почему, не противно? Как же он мне нужен! Лучше с головой в бездну, чем существовать так…без НЕГО. — Тихо, малыш. Не надо бездны. Блять, вот опять я вслух сказал…не хочу, чтобы он это слышал… — Я всё исправлю. Всё. Обещаю.