А было так красиво

Граф Никита Сергеевич был некогда близким другом Дмитрия Александровича. Так уж вышло, что в период оживленной работы Дубина в управлении встречи пришлось отложить на неопределенный срок, но сейчас, когда обер-полицмейстера ещё больше нагрузили делами о неизвестном поджигателе и ещё меньше осталось времени на личные дела, в связи с чем Никите Сергеевичу не представлялось больше шанса на встречу, граф Никифоров пожаловал в отдел собственной персоной, лично. Визит случился в первом часу по полуночи, что явилось крайне поздним и неудобным событием для юного полицмейстера, полного энтузиазма, но решительно лишенного бесконечного запаса энергии, необходимой для расследования насущного дела. Дмитрий Александрович, заранее уведомленный о прибытии Никифорова в головной отдел, прошествовал в кабинет и почтительно поприветствовал старого знакомого. С его же позволения Дубин мягко приземлился в кресло и немного неучтиво обратил все свое внимание к письменному изложению сегодняшнего инцидента. Именно в том-то и не сомневался Дмитрий Александрович, что был совершен умышленный поджог, и здание суда — благословение всевышнего, что обошлось без жертв — сгорело не случайно. От мыслей же его оторвал несколько настойчивый голос графа:       — понимаю, что у Вас работа, господин полицмейстер, но не переутруждаете ли Вы себя? Я знаю за собой право предложить Вам немного отдохнуть от дел, нетерпящих, по Вашему мнению, отлагательств, которые, впрочем, считаю не столь неотложными. Не хочу показаться горделивой шельмой или надменным франтом, но думаю, мне позволено говорить о нашей с Вами встрече, как о более знаменательном событии. Как давно мы не виделись, Дмитрий Александрович!       — Вы правы, Никита Сергеевич — вздохнул Дубин и, отложив ненужные бумаги в сторону, взглянул на стоящего посреди кабинета мужчину. — мы не виделись шести месяцев порядком, я был командирован в Москву, служил правому делу при государе. Как только удалось покончить с делами, я сразу же вырвался в Петербург, теперь я здесь, и мне доставляет неизменную честь Ваше присутствие и Ваше почтение. Прошу Вас, присядьте, будьте вольны.       — вижу-вижу, служба кипит! Не хотите ли Вы на время покинуть теплое место и двинуться со мной в более отвлеченную атмосферу, куда-нибудь на Троицкий переулок? — свободно произнес господин Никифоров, усаживаясь в кресло подле дубового стола.       — премного благодарен приглашению, граф, но вынужден отказаться. Я знаю, что мой долг пред Вами посетить хотя бы одно мероприятие в Вашем кругу, но мне не представляется возможным в ближайшее время ни единый выход в свет без основательных причин. А причины могут быть только лишь следственные. Я и сейчас планировал остаться здесь, чтобы в полной мере изучить все собранные данные, которых и без того катастрофически мало.       — в таком случае, вынужден буду принять негласное приглашение и остаться здесь с Вами, чтобы иметь возможность еще хотя бы половину часа беседовать со своим другом. Обер-полицмейстер беззвучно выдохнул и почтительно кивнул головой. — не слишком ли поздний час для беседы, Никита Сергеевич?       — а иначе никак, иначе нельзя, ибо Вы, голубчик, вечно заняты своими трудами. Давеча на мероприятии я встретил некоторого графа, который показался мне весьма неприятным, невежественным господином. Игорь Константинович Гром. Знаете ли Вы такого?       — безусловно, но, предваряя дальнейший разговор, я заинтересован… Отчего у Вас сложилось столь негативное мнение о графе?       — не поймите меня неправильно, Дмитрий Александрович — вдруг начал господин Никифоров, преисполненный некоторой сухостью интонации и надменностию — это мнение сложилось у меня не с первого взгляда, я давно наблюдаю эту личность в светских кругах, знаю, чем граф живет и промышляет, я глубоко убежден, что Ваше знакомство с ним не внесет в Вашу жизнь ничего, кроме разочарования. Игорь Константинович увы не тот, за кого его так легкомысленно принимают в обществе.       — откуда Вы знаете, что я знаком с ним лично? — юноша невольно нахмурил брови, постукивая пальцами по темной поверхности стола, тускло освещенной скромным подсвечником.       — из всех изложенных мною фактов Вас заинтересовал лишь этот? — Никита Сергеевич встал, тем же действием сопроводил его жест и обер-полицмейстер. Граф сделал шаг навстречу и остановился подле юноши, внимательно рассматривая его лицо, вернее, легко прочитываемое в нем выражение смятения и даже некоторое недоверие. — всё запредельно просто, я пребывал на ужине у Волковых и наблюдал Ваш разговор. Нет-нет, не подумайте, что я стал свидетелем личных бесед, ни в коем случае! Я не позволил себе ничего кроме заинтересованного взгляда, в то же время чувствуя желание предостеречь Вас от фатального.       — что Вы хотите этим сказать? — Дмитрий Александрович заметно изменился в лице, теперь его нежное личико выражало бледную холодность, заправленную щепоткой подозрения.       — только лишь то, что Ваш уважаемый Игорь Константинович — всего-навсего бездельник и повеса. Ему не важно ничто, кроме собственного благосостояния. Он без зазрения совести может втянуть Вас в аферу, которая несет в себе замысел шутки, но может иметь летальный исход. Вы можете слепо довериться его махинациям и тогда… Впрочем, Вы ведь не думаете, что граф действительно обратился к Вам имея на то основательные причины? Да Вы, верно, и не знаете, что экипаж, о котором Гром заявил Вам, как о пропавшем, находится в его имении, цел и невредим.       — вздор! — как-то машинально вырвалось из уст юноши, мрачным оттенком легло на его лик едва сдерживаемое негодование и недоверие.       — я полагал, что Вы так скажете, но посудите сами, разве в Вашем присутствии этот человек не вел себя как шут? Вы не замечали, что он при каждой возможности говорит с Вами так, будто Вы ему смешны, словно Вы его забава? Дубин тяжело выдохнул, опустив голову вниз, но тут же его лицо, вновь представшее перед собеседником, засияло легкой, почти невинной улыбкой. — это не может быть правдой — с губ сорвалась почти неуловимая, неслышная усмешка. Недоумевая, граф покосился на Дубина, а затем, выдержав паузу, изрек:       — Вы, верно, устали, друг мой. Подумайте над моими словами на досуге, а пока рекомендую Вам обратиться ко сну.       — спасибо, Никита Сергеевич, и доброй ночи — мягко произнес юноша и проводил графа нежной, добродушной, насколько позволяла судить нынешняя атмосфера, улыбкой, будто никакого разговора между ними и не случалось. — спокойной ночи, Дмитрий Александрович. В продолжение бессонной ночи Дмитрий Александрович задумчиво расхаживал по кабинету. Несмотря на то, что веки его норовили закрыться каждую последующую секунду, голова юного обер-полицмейстера усиленно продолжала работать, вот только работала она увы не над тем, что требовало ближайшего рассмотрения. Если быть точнее, работал тот ее отдел, что отвечал за размышления. Дубин негласно рассуждал сам с собой: неужели Игорь Константинович действительно придумал похищение собственного экипажа в угоду каких-то личных соображений? Действительно ли граф соответствует описанию Никиты Сергеевича, и все его действия умышленны и имеют под собой стремление навредить? Но что еще более интересно — откуда сам Никифоров знает такие подробности? Дмитрий Александрович погрузился в состояние равное смятению: с одной стороны, ему казалось, что граф (Гром) наконец открыл перед ним маленькую дверцу, за которой находится его искренняя, отнюдь не безобразная душа, с другой стороны, этот вымысел с повозкой и прежние глупости по поводу бродячего факира… К чему это всё? Разве доверительное, честное отношение к человеку строится на лжи? Разве начинают знакомство с клеветы и насмешек? Ко всему прочему, это масло, которое весь вечер подливал в огонь прозорливый Никита Сергеевич Никифоров, осведомленный обо всем, но совершенно точно скрывающий что-то значительное, по-настоящему важное, никак не оставляло Дмитрия в покое. Кто был зачинщиком пожара? Кому понадобилось равно средневековой инквизиции расправляться с судом?       — протест, однозначный протест — сам себе сказал полицмейстер, проваливаясь в глубокий, напряженный сон.

***

Несколько дней спустя Петербург охватило новое, весьма удручающее событие, настолько мрачное и туманное, что в обществе поднялся переполох. Что уж говорить о том, как грозовым раскатом прокатился среди горожан слух о некоем Чумном докторе. В сути своей этот «Чумной доктор» представлял собой лишь рисунок на бумаге, предположительно скопированный из французской медицинской или исторической литературы каким-то шутником и подброшенный в нужный час к месту преступления. Нынешнее дело обстояло весьма трагично: на этот раз огонь унес с собой жизнь немало известного человека. Жертвой пожара стал барон Гречкин, принимаемый часто и радушно на всех званых завтраках, обедах и ужинах. Барон был несказанно состоятельным, видным, молодым мужчиной, его уважали и несомненно любили в обществе, его репутация ни разу не была подвержена осквернению, он ни единожды не был вызван на дуэль и ни единожды за всю свою жизнь не совершал противозаконных деяний. Стоило полагать, что и неприятелей у столь честного, благородного человека быть не могло. По сему светскую общину мгновенно окутал крепчайший дикий страх, страх перед неизвестным, кровожадным безумцем. Отменялись праздничные вечера, званые ужины и другие мероприятия, полагающие присутствие гостей высшего класса. Сплетни и необоснованные слухи сочились из каждого переулка, кое-что коснулось обер-полицмейстера. Дмитрий Александрович, получивший известие о пожаре, спешно направился к усадьбе Гречкиных, но снова опоздал. Поместье выгорело дотла, однако, несмотря на всеобъемлющий огонь, рядом с домом обнаружилось несколько одинаковых бумажек с изображением человека в птичьей маске. Следствию это практически не помогло, ведь кроме разбросанных клочков бумаги никаких следов или, быть может, зацепок найдено не было, а уж разбрасываться подобным мусором мог кто угодно. Прислуга барона не имела о случившемся ни малейшего понятия, главное же подозрение падало на камердинера Кирилла Юрьевича Гречкина — Алексея Макарова, который во время преступления находился в отведенных ему покоях. Как выяснилось позже, барон выслал прислугу в свое имение под Петербургом, желая возобновить посещение старого участка, оставленного некогда почти в полном запустении. Однако при себе Кирилл Юрьевич попросил остаться камердинера, в случае чего имея возможность обратиться к тому с просьбой или указанием. Алексей остался при бароне, но практически весь день за неимением какого-либо поручения занимался своими делами. Дмитрий Александрович по долгу службы и отсутствию основания к аресту должен был пригласить Алексея Макарова добровольно проехать в отделение, однако, несколько поразмыслив над произошедшим, отказался от этой идеи. Ему всё случившееся представлялось достаточно ясно для того, чтобы не судить невиновного, но слишком запутанно для того, чтобы поймать провинившегося. Макаров представлялся ему обычным юношей, не способным на подобное волеизъявление и тем более на убийство, здесь дело обстояло куда серьезнее и запутаннее, более того, по мнению обер-полицмейстера мотива для совершения преступления у Макарова не было, и мало того, что не было мотива, так ведь после смерти барона камердинер остался ни с чем. «Скорее всего имение перейдет в пользование ближайшего родственника Кирилла Юрьевича, и прежнюю прислугу при менее благоприятном исходе сошлют в места отдаленные» — такой вывод сделал для себя Дмитрий Александрович, запрыгивая в экипаж с подгоревшей листовкой в руке. Первым делом обер-полицмейстер решил разузнать, кому по праву наследования достанется имение Гречкина и прилежащие к нему территории, но по дороге в нотариат совершенно случайно столкнулся с прекрасной Джули, которая попросила уделить ей толику времени на скорый, не терпящий отлагательств разговор.       — Дмитрий Александрович, как кстати! — произнесла Пчёлкина и сделала некоторый реверанс в знак приветствия. — не буду томить Вас долгими объяснениями, видите ли, Игорь Константинович уже с неделю почивает в своем имении, он, кажется, серьёзно болен, но стоило мне попросить у Их благородия приема, как мне тут же сообщили отказ. Не знаю, так ли страшно болен граф, но никаких объяснений мне не дали, хотя я на правах его будущей невесты абсолютно точно имела бы право посетить Игоря Константиновича, чтобы удостовериться в его здоровье. Но что же, ближе к сути. Быть может Вам позволят посетить больного, я, признаться, боюсь и беспокоюсь о нем, раньше подобного с ним не случалось. Дмитрий Александрович, заведомо старавшийся не искать встреч с графом, был весьма удручен, но также заинтересован просьбой молодой графини. Впрочем, встреча с Игорем Константиновичем всё равно обещала состояться в скором времени, и потому обер-полицмейстер не мог отказать девушке в помощи. Отложив на некоторое время поездку в отделение нотариата, Дубин направился в имение Грома, чтобы расспросить Игоря Константиновича о его самочувствии. По дороге туда обер-полицмейстер неустанно прокручивал в голове деталь состоявшегося разговора, упомянутую Джули, которая, безусловно, заинтересовала его и дала понять, что в доме графа был выдвинут некто самоуправленец, заведующий делами и состоянием графа, покамест тот находился в горячке. Кем приходился этот управленец Игорю Константиновичу, полицмейстеру и предстояло узнать. Остановившись подле самых ворот, Дмитрий Александрович аккуартнейшим образом отворил их и вошел в имение графа. Сделав несколько спешных шагов по усадьбе, обер-полицмейстер вдруг замер, его глазам представился экипаж, совершенно новый, целый, абсолютно идентичный тому, пропажу которого некогда описывал сам Гром. Дубин тяжеловесно выдохнул и двинулся дальше, мысленно припоминая упреки графа Никифорова, которые считал прежде необоснованными. В колею разносортных мыслей даже закралась одна язвительная, полная сомнения и упрека вещица: неужели Гром действительно такой безрассудный и недалекий олигофрен? Впрочем, отбросив до лучших времен оставшиеся вопросы и негодования, Дмитрий Александрович проследовал внутрь, где его встретила любезная прислуга. Обещали сиюсекундно доложить о его прибытии, а пока обер-полицмейстер расположился в гостиной и ожидал своей аудиенции на темном кожаном диване. Где-то неподалеку послышались незнакомые голоса, верно, это были те самые родственники Игоря Константиновича, о которых он изъявил желание отзываться в не самых приятных выражениях, и спустя недолгое время Дмитрий Александрович уяснил, почему.