Дистанция

      Каждое прикосновение — даже мимолётное — всегда оставляло обжигающий след. Ричард видел в тактильности особенный мир, которым можно всё познавать. Ощущения давали сенсорам основу для создания уникального восприятия, рисовали перед глазами текстуры или даже выстраивали целую историю, погружая программу в миры проекций.       Девятисотый не был идеальным. Это осознание пришло к нему ещё на этапе выпуска, но он точно был уверен, что каждый изъян добавлял уникальности. Никто не упрекал его за несовершенство, хотя Ричард остро ощущал свою неправильность и поэтому тщательно старался стереть это чувство из своей системы.       Именно из-за этой маленькой неполадки ФБР ясно дало понять, что такая модель им не нужна. И под предлогом «пробной апгрейд-версии» Ричарда отправили в Департамент полиции Детройта, где он впервые увидел Гэвина Рида — своего будущего напарника. Полная противоположность, неизученный мир, в котором Ричард ощущал себя невольным вторженцем.       Первые месяцы Ричард, как ни старался, не мог найти подход к этому человеку. Тот нарочно не обращал на напарника никакого внимания, изредка посылая ему невербальные знаки в виде оттопыренного среднего пальца. Глядя на это, Ричард решил, что принципы — не всегда хорошо. Чёртов человеческий изъян, в котором понятие «особенность» утратило своё значение.       И чем больше андроид анализировал, чем больше невзначай касался Рида и познавал его, тем сильнее сбоила программа. Стойкость незаметно истончалась под гнётом накапливающихся системных предупреждений. Ричард показательно игнорировал их, выводя в приоритет иные задачи. Его идеально выстроенный мир объёмных иллюзий постепенно рушился под натиском ошибок.       И в таком состоянии Ричарду приходилось выезжать на места преступлений вместе со своим напарником. Вчера, например, им досталось обычное дело: несколько торчков в районе новостроек учинили небольшую заварушку.       Рид был напряжён, но привычно сел за руль, не собираясь уступать Ричарду — из принципа. Но, стоило отдать должное, руки Гэвина умело управляли рулевым механизмом, изредка поглаживая оплётку, когда по пути загорался красный сигнал светофора. В какой-то момент Ричард поймал себя на том, что засматривается на то, как от напряжения белеет кожа на костяшках пальцев человека, когда Гэвин чуть сильнее сжимал руль. Хотя это и был признак волнения, но выглядело красиво.       Ричард пробовал определять эмоции по его лицу, но редко попадал в десятку. Ещё реже он пытался делать это на ощупь, если того допускала ситуация, но Рид не позволял приближаться к себе. Он резко отдёргивал руку или небрежно вёл плечом, сбрасывая ладонь и всем своим видом показывая пренебрежение к пластмасскам. Ричарду оставалось лишь создавать короткие симуляции, представляя, как он протягивает руку и касается чужого запястья, нащупывая пульс.       Также он помнил, как Гэвин выругался при нём и глянул исподлобья. И тогда в груди Ричарда регулятор сбился с выверенного ритма и пропустил удар, совсем как человеческое сердце. Перед глазами запульсировала алая стена, десяток запретов упал на него, образовав сотни ошибок. Все они запрещали протянуть ладонь и цепко сжать человеческое запястье, полностью сковывая корпус.       — И не вздумай соваться ближе чем на полтора метра, — предупредил Гэвин. Ричарду ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Чужие слова записались в обширный архив памяти, сохранив все неприятные интонации до мельчайших звучаний. И в моменты забытья он воспроизводил в голове это короткое аудио, напоминая себе о положении дел.       Но в один день Ричард решил для себя, что обойдет запрет вопреки блокирующей волю программе. Он знал: рано или поздно Гэвин поддастся и уступит. Это была не догадка и не обычный расчёт. Люди — непредсказуемые существа. И пусть Ричард ничего не понимал в человеческой природе, он умел анализировать и делать выводы. Поэтому выбрал тактику следить, наблюдать и изучать. Всё это помогало предсказывать будущее на короткие, но необходимые пару шагов вперёд.       Рид сонно ютился в кресле, пытаясь найти удобное положение. Шум вентиляторов — почти неслышный — убаюкивал измученное недосыпом сознание. Ричард смотрел на него и видел, как голова Гэвина тяжелеет и опускается к плечу.       Собрав со стола отчёты о вчерашнем задержании, он скрупулёзно поправил их до стерильной ровности. Ричард знал, что идеальность в вещах не сгладит острый угол несовершенства в программе, но всё равно продолжал тщательно делать свою работу, пытаясь достичь наилучших результатов.       Подойдя к чужому столу, он бегло окинул его взглядом. В глаза бросился полупустой стаканчик из-под кофе, ручка и исписанный короткими заметками лист бумаги. Глянув на сложенные на груди руки детектива, Ричард заметил на его среднем пальце небольшую мозоль. Вывод напрашивался сам собой: Рид неправильно держал ручку, и это уже стало его привычкой. Той самой, которая даёт человеку его почерк и «стиль письма». У Ричарда такого не было. И он не надеялся найти свою «особенность», потому что сложно было изменить механический шрифт, которым он писал.       Для Ричарда это была слишком тонкая грань, которую сложно нащупать неживому механизму, хотя он всегда хотел иметь что-то своё, но разработчики «Киберлайф» явно наплевали на желания своих созданий.       Если бы пришлось написать для Рида письмо или записку — детектив не узнал бы его руку, не запомнил бы замысловатые элементы букв, выведенные механическим почерком. Написанные слова были бы слишком ровные, слишком неживые для того, чтоб остаться в памяти человека на долгий срок.       Осмотревшись, Ричард вдруг понял, что в отделе стало пусто.       Только Диас шуршал в кафетерии оберткой от бургера. В выходной день на подработку выходило мало людей. Ричард усвоил, что это проявление приоритета — барбекю с семьей было для людей куда важнее, чем зарплата на десять долларов больше.       Гэвин либо ненавидел барбекю, либо ему было не с кем проводить выходные. Ричард не знал наверняка, но надеялся лучше изучить своего напарника и в будущем помочь ему избегать излишних нагрузок. Только Рид, словно назло, не менял своих установок. Он безапелляционно ограничивал действия Ричарда приказами и разбивал его мысли о полыхающую алым стену запретов.       Положив отчёты в контейнер для текущих дел, Ричард осторожно обошёл стол. Оглянувшись, он убедился, что рядом никого нет. Хотя ему и так было плевать, что подумают об их отношениях коллеги. Больше пугало то, что кто-то сдаст его в технический центр, узнав тайну «о проклёвывающейся девиации». Ричард не боялся её, наоборот — считал, что это своего рода апгрейд или своеобразное развитие. Его также не пугало мнение людей, которым было плевать на механическую смерть.       Никто не смог определить по поведению Ричарда, что его система давно представляет из себя безудержный поток задач, разбивающихся о незыблемое «не подходи». Водоворот неизвестных программе ощущений утаскивал всё глубже и глубже в темноту, где он мог передвигаться только на ощупь, ища выход кончиками пальцев.       Человек напротив спал беспокойно. Ресницы трепетали, под веками хаотично и непрерывно двигались глазные яблоки. Ричард наклонился вперёд и бережно провёл по впалой щеке ладонью, поглядывая на сомкнутые веки. Скулы Гэвина не казались выделяющимся, но кожа на них была натянутая, покрытая еле заметными веснушками. Эта россыпь пигментных пятен придавала Риду странную особенность, хотя лицо его было острым, осунувшимся и посеревшим.       Ричард будто почувствовал исходящую от него тяжёлую усталость.       Двинув пальцами вниз, он бегло провёл кончиками по выделяющейся ключице. Кожа над ней была тонкой, нежной, украшенной россыпью родинок, словно неизвестное Ричарду созвездие. Рид казался настоящей картой — мелкие шрамы и пигментация придавали его телу таинственности, за которой скрывались десятки неизвестных историй. На подобные отметины сам Ричард права не имел. Он создавался идеальным и должен был быть таким всегда, поэтому каждое ранение для андроида становилось подобием перерождения после замены корпуса.       С кончиков пальцев начал сползать скин, обнажая «настоящую» кожу — белую, стерильную, идеальную. Это было неосязаемо, но в груди Ричард чувствовал приятное тепло. Короткое ощущение превратилось в невыносимое давление, под которым красная стена запретов пошла паутиной трещин.       Заворожённый Ричард пугливо провёл пальцами вдоль шеи детектива, ощутив след сведённой татуировки — еле заметный, почти невидимый, но не для чувствительной системы андроида. Сенсоры уловили, насколько истончена была там кожа, будто от ожога. Ричарду стало не по себе от мысли, насколько же люди хрупкие существа, ведь они не подлежали восстановлению. Это осознание отдалось в центральном процессоре, уничтожая все приоритетные задачи одним ярким всполохом.       Ричард будто ощутил себя свободнее, уверенней. С каждым новым касанием он испытывал что-то непередаваемо значимое. Тактильная информация была важна, поэтому Ричард впитывал её, интерпретировал и создавал проекции в голове снова и снова, рисуя уникальную картину для замены своего полуразрушенного мира. В груди птицей бился регулятор, разгоняя тириум по трубкам и беспощадно нагревая корпус. Ричард чувствовал страх, перетекающий в опасную радость, будто он узнал чужую тайну, которую давно пытался выведать. Он словно сорвался с моста, отдавая тело беспечному полёту. А после — короткий удар, и ощущение боли во всём теле вонзается в систему разрушительным копьём. Но ради свободы — странной, тревожной — можно было вытерпеть что угодно.       Ладонь вновь взметнулась вверх, натыкаясь на короткую щетину. Необычно. Так сообщила программа. Ричард изогнул ладонь, пытаясь приложить её идеально к линии челюсти Гэвина. Он знал, что на ощупь чужая кожа мягкая и упругая. Под колючими волосками на челюсти скрывалась нежность, которую можно с лёгкостью ранить или уничтожить совсем. Кажется, что это нельзя было остановить — целый безудержный поток новых данных, которые заставляли диод вспыхивать тревожным красным, а множество значений в голове биться друг о друга, как тысячи атомов, и наконец переродиться в то самое, настоящее.       Особенный.       Особенный — каждый человек и каждое существо. Рид со своими резкими, ядовитыми словами — правильный, но не идеальный. Он человек — многогранная структура и уникальная комбинация запаха, цвета, эмоций, поступков и мышления. Но Ричард принял это слово иначе. Не как чудо или нечто немыслимое. Всё куда ближе, чем казалось, но после прикосновений будто наполнилось ровным светом умиротворения.       Алая пелена с кодами ошибок исчезла. И стало невероятно спокойно, когда ладонь ощутила давление каждого волоска на чужом лице, когда тепло человеческой кожи будто пощекотало вмиг охладевшие руки.       В корпус будто врос колючий лёд.       Программа дёрнулась, предприняв попытку остудить пепел из сгоревших запретов.       Получилось.       Впервые Ричард ощутил себя правильным.