Чунцин — Пекин: в один конец

      У жизни было одно хреновое свойство — она проходила. Слишком быстро и стремительно, не давая и шанса отдышаться. Застыть хотя бы на минуту, чтобы оглянуться и понять, где ты находишься, сколько пути уже прошёл и сколько ещё осталось.       Сяо Чжань ненавидел это. Он чувствовал себя окружённым вакуумом, ни вдохнуть нормально, ни пошевелиться, только сидеть на месте да надеяться, что когда-нибудь это пройдёт. Пелена с глаз упадёт, уши перестанет закладывать, и он наконец-то сможет почувствовать жизнь такой, какой она есть на самом деле. В свои двадцать девять и с немалым багажом ошибок за спиной, которые, по-хорошему, нужно было бы исправлять, чтобы потом, когда его время подойдёт к концу, спокойно выдохнуть — он сделал всё, что было в его силах, жизнь не прошла мимо, ему есть чем гордиться. Но вакуум оставался на месте, и он продолжал чувствовать себя застрявшим в капле смолы жуком, обречённым и потерянным.       Телевизор шумел нерадостным прогнозом погоды: тепло, но по-прежнему ветрено и дождливо, с превышением нормы осадков и нагрянувшим к ним откуда-то с севера циклоном. Приятного, в общем-то, мало.       Он подпирал голову рукой и смотрел перед собой. Несмотря на поздний вечер, посетителей было мало, занятые столики можно было сосчитать на пальцах. Они — куда громче положенного — увлечённо обсуждали свои проблемы на работе и почему-то казались совсем другими. Беззаботными. Без вакуума в голове и с вытоптанной впереди дорожкой, по которой шли, не задумываясь о том, а правильно ли они вообще идут. Сяо Чжань им даже завидовал, ему бы так. Сам он всегда чувствовал себя как на развилке, и куда пойти, чтобы в итоге не облажаться, — хрен его знает. Поэтому он продолжал просто стоять на месте, хоть и понимал, что это было ничем не лучше, чем свернуть не туда.       Несколько жирных пятен на его белоснежном фартуке раздражали, но идти за новым не было ни сил, ни желания. Потерпит. В конце концов, их заведение не имело ничего общего с Мишленом и обслуживал он не президента или важных дипломатов, так что беспокоиться о таких мелочах не стоило, вряд ли это кто-то вообще заметит.       — Чжань-Чжань, — он дёрнулся, едва не соскользнув с высокого стула, — помоги на кухне с посудой.       За спиной стояла его мама. В таком же белом фартуке и с тарелкой дымящейся лапши в руках — чей-то заказ, который только-только сняли с плиты. Пахло вкусно, но за столько лет от этого запаха больше тошнило, чем хотелось есть.       Мама выглядела уставшей, под глазами залегли тени, а взгляд казался потухшим, и он зажмурился, чувствуя, как неприятно стянуло что-то внутри. Не такой он хотел её видеть. Не таким он хотел видеть и себя.       — Хорошо, — Сяо Чжань кивнул, стараясь не показывать своего беспокойства; знал, что она не хотела, чтобы он переживал, растрачивая себя ещё и на это, — отдохни, я вернусь и со всем разберусь сам.       На кухне было душно и жарко, воздух пропах жареным мясом и кислым соусом, а скользкий, недавно помытый пол отражал противный бледно-жёлтый свет продолговатых ламп. Одна из них уже начинала мигать, тихо потрескивая, и Сяо Чжань вздохнул — снова придётся менять. И какой это уже раз за последние полгода?       Посуда в руках тётушки Лю скрипела чистотой и едва не парила в воздухе, она давно приловчилась мыть её быстрее, чем дышит. Ей бы тоже передохнуть, но заменить её было некем, мама устала не меньше, на отце была готовка, потому что их шеф пару дней назад слёг с ангиной, а сам он не мог разорваться между залом, сортировкой чистой посуды и мойкой. И снова внутри была эта тяжесть, вязкая и горькая, как микстура, которую врач прописывал ему в раннем детстве, когда он в очередной раз умудрялся подхватить простуду. Ему казалось, что все они тут заперты и позабыты, оставлены играть роли не на своих местах, пока жизнь, настоящая и насыщенная, проходит мимо, совсем рядом — только руку протяни.       Стопки тарелок были тяжёлыми, но если брать меньше, понадобится больше времени, которого у него не было. Тётушка Лю неодобрительно покачала головой, пробубнив себе под нос что-то про поясницу и надорванную спину, но он ничего не ответил, лишь усмехнулся, зная, что разговаривать с ней было бесполезно, она всего лишь заботилась о нём, а он — пытался успеть всё, чтобы родителям не пришлось тратиться и нанимать ещё одного официанта. У них и так было слишком много расходов, особенно сейчас, когда возраст близился к почтенному и здоровье уже не радовало.       Когда вымытая посуда была расставлена по местам, он хлопнул отца по плечу и вернулся обратно. Мама его не послушала — кто бы сомневался, этого стоило ожидать. Улыбалась успевшим ещё сильнее поредеть за время его отсутствия посетителям, собирала грязную посуду и сносила её за ширму, на тележку, которую потом забирала тётушка Лю. Смотреть на неё с каждым днём становилось всё тяжелее, она тускнела, растрачивая себя на работу с девяти утра до десяти вечера, и теперь совсем не была похожа на ту женщину, которую он привык видеть в детстве. С тёплой улыбкой, искристым взглядом и свежим румянцем на округлых щеках. Он смотрел на неё и понимал, что всю свою жизнь она тоже была в вакууме, боялась потерять ту хрупкую стабильность, что у неё была, и продолжала стоять на развилке, в итоге оставшись там насовсем. Она о многом жалела, он знал. Возможно, жалела даже о его появлении на этот свет, но разве можно было её осуждать? Её жизнь пролетела, а насладиться ей она так и не успела. Как не успевал и он, понимая, что через пару десятков лет он наверняка будет таким же — уставшим от изнурительной работы, с тёмными кругами под глазами и не менее тёмной пустотой внутри, полной горечи и сожалений.       — Присядь, — он улыбнулся, поймав её за локоть, — отдохни. Я ведь сказал, что со всем разберусь.       Спорить она не стала, отдала ему поднос, наполненный посудой, и скрылась где-то в коридорах для персонала. У неё болели ноги и поясница, а руки ломило от уже непосильных тяжестей, и она всегда уходила подальше, чтобы никто не видел, как кривится её лицо от осознания собственной беспомощности. Но Сяо Чжаню не нужно было видеть, чтобы знать, она ведь была его матерью, в самом-то деле.       Заканчивался этот день без особой суеты. Это радовало: меньше шума, меньше работы и больше шансов уйти домой пораньше, чтобы успеть хотя бы немного почитать перед сном или наконец-то — спустя несколько месяцев, наполненных бесконечной усталостью — взяться за карандаш. Но вместе с тем это значило, что выручки сегодня будет меньше, чем они рассчитывали, а это расстраивало его куда больше недочитанной книги и заброшенных набросков. Жизнь была слишком странной штукой, всегда кидала из одного угла в другой, выставляя свои условия, и ты либо загибаешься, но продолжаешь существовать, либо думаешь, как это существование себе обеспечить. Середины не дано, иначе бы всё было слишком просто.       Но не успел он стереть со лба пот, как висящий над дверью колокольчик снова отозвался раздражающим звоном. Кто-то пришёл, чёрт бы его побрал.       Кто вообще приходит за двадцать минут до закрытия?       — Добрый вечер, — Сяо Чжань закатил глаза и повернулся к входу, — вы ещё не закрыты?       Парню на вид было около двадцати — может, чуть больше, — он явно был неместным и выглядел слишком потерянно. Сяо Чжаню даже перехотелось ему хамить. Но уже вымытый пол и протёртые столы было жалко — придётся убирать заново. И забыть про книгу.       — Нет, — он отбросил тряпку на стойку, которая когда-то должна была быть баром, и постарался улыбнуться как можно приветливее, но усталость и накалившиеся за весь день нервы делали своё дело, — но скоро закроемся. Лапшу ждать не больше десяти минут, если справишься за пятнадцать — я тебя обслужу.       Молодой человек к такому сервису явно не привык, удивлённо приподнял брови и несколько раз открывал рот, пытаясь выдавить из себя ответ, но в итоге снова его закрывал, не зная, что сказать. Сяо Чжань понимал, что вёл себя некрасиво. Что он должен улыбаться и не показывать никому, насколько он задолбался, ведь этот человек, вообще-то, пришёл заплатить ему деньги, видя, что заведение ещё не закрыто, но вакуум в голове постепенно высасывал из него всё человечное, и он чувствовал, как становится тем, кем ещё десять лет назад отчаянно мечтал никогда не стать. Плюющимся ядом и обозлённым на весь мир неудачником.       — Ладно, — парень кивнул и удобнее перехватил зажатый в руке шлем, — если что, я заплачу вдвойне.       — Странный, — Сяо Чжань не удержался от колкости, — здесь вокруг полно заведений поприличней, которые работают до полуночи, я бы на твоём месте ушёл.       — Мне вас посоветовали.       — Да ладно?       — Да, — выглядел он почему-то искренне удивлённым, будто и не видел того, что зал уже давно требовал ремонта, шторы выцвели, а плитка потрескалась, расползаясь местами «паутиной», — знакомый. Сказал, что у вас лучший мапо тофу, но я обычно тренируюсь допоздна, поэтому редко куда-то выбираюсь.       Слышать похвалу было приятно. Хотя бы потому, что готовили у них правда вкусно, вот только оценить это приходили немногие, и Сяо Чжань их прекрасно понимал. На их месте он бы тоже заглянул в местечко поприятнее, где вкусно пахнет свежими цветами, вместо деревянных стульев — мягкие диваны, а официанты не выглядят так, будто по ним только что прошлись катком.       — Спортсмен, что ли? — он хмыкнул и взял со стойки меню, наблюдая за тем, как странный посетитель, неловко переминаясь с ноги на ногу, виновато смотрел на ещё блестящий от водяных разводов пол.       — Вроде того.       Сяо Чжань снова — в который раз за этот день? — почувствовал небольшой укол зависти. Он не знал об этом человеке ровным счётом ничего, но лёгкая ухмылка, прозрачный взгляд и крепкая хватка длинных пальцев на шлеме словно нашёптывали ему на ухо, что вакуум обошёл его стороной. В его жизни не было ни развилки, ни терзающей пустоты, он не боялся до конца дней остаться рабом не оправдавшего ожиданий семейного бизнеса, где на его желания всегда всем было наплевать, потому что есть проблемы поважнее. Налоги, например. Или внезапная смерть дедушки, после которой всё пошло совсем наперекосяк.       — За мапо тофу можешь прийти как-нибудь в другой раз, — Сяо Чжань протянул ему меню с потёртыми иероглифами на обложке, — его слишком долго готовить.       — Тогда выберите что-нибудь на ваш вкус. Только не слишком острое, если можно, — парень улыбнулся, продолжая топтаться на пороге. Помытый пол, по которому придётся пройтись грязными кроссовками, его очевидно смущал.       — Не слишком острое? — он усмехнулся. — В Чунцине?       — Да. Мне ещё нужен мой желудок.       — Гастрит?       — Ага.       Что ж, это многое объясняло.       — Сядь за третий стол у окна, там я ещё не убрал.       Парень послушно кивнул и, стараясь держаться стенки, чтобы сильно не топтаться, направился туда, куда было сказано. Там он сбросил с себя рюкзак, оставил шлем на одном из стульев и избавился от спортивной кофты, потянув язычок молнии вниз. Сяо Чжань внимательно проследил за этим движением. Его не обманули, под бесформенной кофтой скрывались широкие плечи, обтянутые тонкой футболкой грудные мышцы и испещрённые венами руки — точно спортсмен, самый настоящий.       Сяо Чжань заставил себя отвернуться. Его много чего грызло. Зависть, потому что сам он уже больше года не мог найти времени даже для пробежки, постепенно теряя былую форму. Злость, потому что кто-то, в отличие от него, живёт делом всей своей жизни и — он почему-то готов был поспорить — явно в этом преуспевает. Любопытство, потому что странный посетитель был интересным и притягательным, хоть и совсем не вписывался в его привычный типаж. Просто… было в нём что-то такое. И чем дольше смотришь, тем хуже становится, поэтому он решил не терять времени — скрылся за дверью, ведущей на кухню.       Оказавшись там, Сяо Чжань не удержался от раздосадованного вздоха. Ему отчаянно захотелось вернуться обратно и гнать нерадивого посетителя в шею, потому что кухня была вымыта, убрана и должна была оставаться такой до утра. Родители и тётушка Лю всегда уходили первыми. Вымывали плиту, расставляли по местам чистые тарелки и каждый раз норовили помочь ему с уборкой в зале, но он настойчиво просил их пойти домой. Они устали и нуждались в отдыхе, и если ему возраст ещё позволял подобные нагрузки, то им уже давно пора было себя беречь.       Сегодня они ушли раньше, не дождавшись конца рабочего дня: клиенты быстро разбрелись, а новые всё не приходили, и Сяо Чжань здраво решил, что ждать у моря погоды не стоит — вряд ли к ним ещё кто-нибудь заглянет. Оказалось, он всё-таки ошибся.       Теперь придётся убираться ещё и здесь. И готовить, конечно же, тоже. Радовало одно — он уже определился с тем, за что возьмётся, и ему не придётся тратить время на лишние размышления.       Сычуаньская лапша была вкусной и простой в приготовлении, но особым спросом у них не пользовалась — для местных в ней не было ничего особенного, каждый второй без труда готовил её дома. А вот для приезжего — самое то. Разве что без перца, чтобы не слишком остро.       — У тебя пятнадцать минут, помнишь? — тихо предупредил Сяо Чжань, опуская перед ним тарелку. — Обычно сюда кладут сычуаньский перец, но я не стал добавлять, как ты и просил.       — Спасибо, — парень тепло улыбнулся, отложил телефон на край стола и взялся за протянутые палочки.       Чем заняться, Сяо Чжань не знал. Убираться на кухне, пока ему не отдадут грязную тарелку, было бессмысленно, в зале, не считая третьего стола у окна и нескольких новых следов на полу, всё было прибрано, а с собой у него не было ни книги, ни планшета, чтобы хоть как-нибудь себя развлечь — обычно на работе ему не до этого. Поэтому он просто отодвинул стул за соседним столом и, сложив перед собой руки, упал на них головой.       Он устал. Тело ломило, ступни пульсировали от целого дня на ногах, а глаза, постепенно сдаваясь, начинали медленно закрываться. На часах было слегка за десять. Секундная стрелка дёргалась, нарушая слишком громким тиканьем тишину, но Сяо Чжань не сразу это заметил. А когда заметил — удивлённо нахмурился, потому что сидевший в метре от него человек не издавал почти никаких звуков. Не чавкал, не стучал ногой по потрескавшейся плитке, не сглатывал с тяжестью и будто даже не дышал. Удивительно. Обычно во время еды люди были шумными, особенно здесь, в Китае, где тихо, казалось бы, не бывало никогда.       — Это было вкусно, — его легко потрясли за плечо, — спасибо. Могу я расплатиться?       Сяо Чжань оторвался от стола и рассеянно кивнул. Он выглядел не лучшим образом, был слишком уставшим и слишком заспанным, и парень напротив словно почувствовал себя виноватым — поджал губы и медленно моргнул. Это почему-то заставило его улыбнуться.       Кассовый аппарат, громко звякнув, распечатал ему короткий чек.       — С тебя девять юаней.       Парень закопошился и потянулся к сумке, но Сяо Чжань не стал дожидаться, когда он достанет кошелёк. Решив не стоять над душой зазря, он забрал у него грязную тарелку, чтобы отнести её на мойку и сполоснуть под проточной водой.       Мыть посуду Сяо Чжань не любил. Пожалуй, даже больше, чем мыть полы: моющее средство всегда неприятно слипалось на пальцах, пахло кислым лимоном, который за столько лет работы здесь уже успел ему осточертеть, и каждый раз вызывало зуд — его нежная кожа была слишком чувствительна к химии, но в перчатках мыть было неудобно. Поэтому приходилось терпеть. И моющее средство, и барахлящий кран, и усеянный мокрыми брызгами фартук.       Закончив, он поставил тарелку ко всем остальным, больно ударившись локтем о стеллаж. Это заставило его зашипеть. А ещё — разозлиться на внезапного посетителя пуще прежнего. Не будь его здесь, Сяо Чжань уже подъезжал бы к своей станции метро, но он по-прежнему торчит на работе и будет торчать ещё ближайшие полчаса: нужно заново вымыть полы, переодеться и включить сигнализацию. Это раздражало.       Он даже готов был выставить его за дверь, наплевав на приличие, но когда вернулся обратно, в зале уже было пусто. Парень ушёл.       На столе, за которым он сидел несколькими минутами ранее, лежала плата в двойном размере — надо же, как и обещал, — а рядом с ней — целых пятьдесят юаней чаевых. И даже не целой купюрой, нет. Разными, слегка потрёпанными и смятыми, будто он вытряс из карманов всю наличку, которая была у него с собой.       Сяо Чжань растерянно вздохнул — ну точно странный.       В следующий раз он заглянул к ним через неделю. Всё в той же спортивной кофте и всё с тем же шлемом в руках, но уже раньше, в шесть, когда зал всё ещё был набит клиентами, которых Сяо Чжань с трудом успевал обслуживать.       Как и ожидалось, пришёл этот «спортсмен» за мапо тофу, даже меню брать не стал, только слабо улыбнулся и попросил включить в заказ ещё и маленький чайник зелёного чая. С молоком, но без сахара. Сяо Чжань поморщился — сам он молочный чай не переваривал ещё с детства.       Мама и тётушка Лю, наблюдавшие за залом через небольшое окно в кухне, удивлённо нахмурились. Они сказали, что раньше его здесь не видели, но Сяо Чжань лишь неопределённо пожал плечами. Рассказывать о том, что он уже успел с ним познакомиться, почему-то не хотелось. По крайней мере, не в разгар рабочего дня, когда кроме странного парня у них было ещё полным-полно других посетителей.       Мапо тофу ему понравился. Он усмехнулся, сказал, что его знакомый был чертовски прав, и снова вытряс всю наличку, оставив на столе маленькую стопку смятых купюр. Сяо Чжань покраснел и растерялся. Да настолько, что пропустил момент, когда парень подхватил свою посуду и самостоятельно отнёс её за ширму, к тележке, которую вот-вот должны были увезти на мойку. Даже расставил правильно, опустив чашку и чайник в самый низ, а тарелку оставив наверху. Подумать только.       Когда он, сдержанно попрощавшись, ушёл, Сяо Чжань моргнул четыре раза. А тётушка Лю, вышедшая за грязной посудой, задорно прощебетала, что ей определённо нужен такой зять. Раз уж Сяо Чжаню её дочь не по вкусу. О том, что Сяо Чжаню в принципе по вкусу были только парни, она не знала. Как, собственно, и родители.       С тех пор странный парень, его шлем и вечно помятая наличка стали их постоянными посетителями. Его визиты были хаотичными и несистемными, очевидно, он приходил тогда, когда успевал выкраивать время между тренировками, и каждое его появление так или иначе было для Сяо Чжаня сюрпризом.       Они мало разговаривали. В основном ограничивались лишь заказом, вежливыми улыбками и парой слов об остроте сычуаньской кухни, но иногда, когда время близилось к закрытию, а остальные столы почти пустовали, парень мог завести их беседу дальше. Он спрашивал о его родителях, осторожно обходя слишком личные темы, о Чунцине, где до этого, как оказалось, никогда не бывал прежде, о работе, которая со стороны наверняка казалась совсем не такой, какой была на самом деле. Сяо Чжань знал, он уже привык с этим сталкиваться. Для всех семейный бизнес почему-то всегда был гордостью, свободой и стабильностью, а для него — лишь высокой стеной на пути к собственным желаниям. Поэтому обычно он молчал. Мягко улыбался и отделывался нейтральным «нормально», не вдаваясь в подробности о том, что дома у него, вообще-то, валяется диплом дизайнера и семь лет назад он стоял в аэропорту с билетом до Пекина, куда так и не полетел, — мама позвонила и попросила вернуться, сказав, что дедушке стало хуже.       Обычно этот ответ всех устраивал, мало кого на самом деле волновали его переживания, но парень, жуя свою курицу, будто бы почувствовал неладное. Нахмурился, поднял на него взгляд и долго смотрел прямо в глаза, так и не решившись спросить хоть что-нибудь. Сяо Чжань был ему благодарен — разговаривать о прошлом сейчас не хотелось.       Его имя он узнал спустя два месяца. Совсем случайно, когда один из посетителей, выпив пару бокалов пива, попросил включить ему футбол. Матч закончился, мужчина ушёл, а телевизор всё продолжал работать, разве что вместо футбола теперь показывал мотогонки. Там Сяо Чжань и увидел Ван Ибо. С его привычной ухмылкой, но теперь в непривычном костюме, да ещё и верхом на мотоцикле, который скользил по рыхлой земле и поднимался в воздух, преодолевая препятствия.       Ван Ибо оказался трёхкратным чемпионом Китая по мотокроссу и фаворитом на новый, мировой титул. Об этом не забыли упомянуть комментаторы, когда его скрытое шлемом лицо в очередной раз появилось в кадре. Сяо Чжань почему-то не удивился, от него всегда исходила спокойная и прочная аура победителя, будто удача и победы сами падали ему в руки, что было, конечно же, совсем не так. Весь секрет в настойчивости и упорных тренировках. И немного в везении — самую малость.       Первый же запрос в байду дал ему ответы на все вопросы: двадцать три года, лев по гороскопу и та ещё заноза в заднице журналистов — слишком наглый и прямолинейный. Ван Ибо оказался именно таким, каким он его себе и представлял, разве что чуть более замкнутым под прицелами фотокамер. И мотоциклистом — Сяо Чжань почему-то всегда ставил на баскетбол или плаванье, с его широкими плечами и крепкими бицепсами было бы самое то, и не столь важно, что роста немного не хватало.       В Чунцин Ибо переехал недавно, в начале этого сезона. Причин в трёхстраничном интервью было много, но Сяо Чжань, перескакивая взглядом с одной строчки на другую, быстро уловил основную — потребность в хорошем тренере.       Гонщики редко нанимали себе наставников, ссылаясь на то, что в их спорте куда важнее было иметь исправный транспорт, чем владеть какими-то особыми талантами, но Ибо упёрто твердил каждому встречному репортёру о том, что это полная чушь. Собственный опыт и высокие технологии, бесспорно, были прекрасными вещами, но ещё прекраснее было иметь человека, который сможет ткнуть тебя носом в твои ошибки и объяснить, в чём ты не прав. Для него это было важно, и отступаться от своих слов он не планировал. Поэтому и оказался здесь.       Сяо Чжань не особо вдавался в подробности, у его ног валялась мокрая швабра, а усыпанные крошками столы мозолили глаза, нужно было продолжать уборку, если он не хотел остаться здесь до полуночи, но основная мысль так или иначе лежала на поверхности — в заголовках. Если он всё правильно понял, то бывший тренер Ван Ибо отошёл от дел по состоянию здоровья. Не навсегда, нет, всего лишь на ближайший сезон, но Ибо, очевидно, от этого было не легче — ему нужен был наставник.       Нового тренера он нашёл здесь, в Чунцине, спустя две гонки, откатанных без чьей-либо помощи. Информации об этом было мало, Ибо не спешил давать никаких комментариев об их сотрудничестве, обходясь лишь сдержанными «всё идёт по плану» и «я благодарен за помощь». Сяо Чжань подумал, что они не сошлись. Наверное, их взгляды на мотокросс и тренировки были разными и совсем отличались друг от друга, но не то чтобы у Ибо был какой-то выбор. Сезон продолжался и тратить силы на безрезультатные поиски было бы высшей глупостью.       Собственно, на этом всё и заканчивалось. Вокруг Ибо не было ни скандалов, ни пустых сплетен, даже его личную жизнь будто бы обходили стороной, лишь изредка пытаясь приписывать ему романы то с певицами, то с актрисами, что никогда не дремлющий менеджмент умудрялся опровергать в течение первых десяти минут после публикации. И Сяо Чжань соврёт, если скажет, что его это не радовало.       Потому что Ибо был ему интересен. В каком именно смысле, он и сам пока не знал, но что-то внутри отчаянно подсказывало, что в том самом.       — За счёт заведения, — Сяо Чжань поставил перед ним тарелку с дымящимся мапо тофу, — можешь считать это поздравлением с победой.       Брови Ван Ибо удивлённо поползли вверх.       — Ты… Знаешь?       Сяо Чжань не удержался от короткого смешка. Растерянный Ибо выглядел забавно, а в комплекте со своими пухлыми щеками и большими глазами и вовсе походил на ребёнка. С виду и не скажешь, что пару дней назад он едва не начистил лицо гонщику из Канады, который весь заезд пытался сместить его с трассы.       Да, Сяо Чжань смотрел его гонку.       Нет, ничего такого, ему просто было интересно.       — Ага. Увидел тебя по телеку, — он кивнул и опустился на соседний стул. Посетителей было мало, рабочий день близился к концу, а любившие поглазеть из окна мама и тётушка Лю уже ушли домой, так что можно было позволить себе немного расслабиться. — Тебе, кстати, идёт костюм. И мотоцикл.       — А тебе вот не идёт фартук.       Ибо усмехнулся, кивнув на его колени. Белая ткань снова была усыпана пятнами и требовала стирки, но Сяо Чжань понимал, что говорили ему совсем не об этом.       — И что же мне подошло бы?       — Не знаю, — Ибо пожал плечами. Палочки в его руках стукнулись друг о друга, когда он накручивал на них лапшу. — Тебе виднее.       — Думаешь, мне не нравится моя работа?       — Думаю, — его губы сложились в сдержанной улыбке. — Тебе не нравится работа, ресторан, город. Возможно, не нравится даже твоя семья, но ты боишься себе в этом признаться.       Лёгкие скрутило спазмом прямо на вдохе. Надо же, а Ибо, оказывается, умел бить прямо в цель.       — С чего ты это взял?       Его окинули насмешливым взглядом. Беззлобным и совсем безобидным, лишь беззвучно говорящим «да брось, полно тебе отпираться».       — У тебя на лице всё написано. И было написано с самого начала, с того дня, как я впервые сюда пришёл. Ты тогда ещё нахамил мне, помнишь?       — Эй, — Сяо Чжань стукнул его по предплечью, и зажатый между палочками кусок тофу с громким хлюпом свалился обратно в тарелку. Капли красного соуса брызнули во все стороны. На одежду Ибо они, к счастью, не попали, иначе было бы совсем неловко, но зато попали на лицо, и он, недолго думая, собрал их пальцами, после чего поспешно слизал языком.       Сяо Чжань тяжело сглотнул. Нет, всё-таки лучше бы они попали на одежду, в самом деле.       — Что? Я разве не прав?       — Я устал и хотел спать, меня можно понять.       — Устал, потому что много работал, или устал, потому что уже не помнишь, когда в последний раз чувствовал себя как-нибудь иначе?       — В чём ты пытаешься меня упрекнуть?       — Ни в чём.       Ибо виновато поджал губы и опустил взгляд в тарелку, продолжая возить палочками по рисовой лапше. Его уши и нос покраснели, он наверняка уже сотню раз успел пожалеть о том, что вообще решил завести этот разговор, и Сяо Чжаню почему-то стало немного стыдно. В конце концов, Ибо был прав. Он не любил свою работу, не любил этот чёртов ресторан, не любил этот город, который всегда был для него домом, но теперь превратился в клетку, откуда было так много дорог, только бери и иди, но он всё ещё не двигался с места, боясь сделать шаг и оступиться. А семья… К семье у него было слишком много вопросов. Пожалуй, даже больше, чем к самому себе, и он каждый день чувствовал противный груз вины на своих плечах. Потому что для своих родителей он был единственной надеждой, а вот они для него — совсем наоборот. Но он хотел быть хорошим сыном. И был им, вот только какой ценой?       — Извини, я не должен был.       — Не стоит, — Сяо Чжань постарался улыбнуться, — ты всё правильно говоришь. Просто я всё ещё стараюсь бежать от этого.       — И как? Получается?       — Да, — он кивнул, поскрёб ногтями поцарапанную столешницу и едва удержал себя от раздосадованного вздоха; воздух вокруг почему-то стал совсем тяжёлым, — но это-то и пугает.       В тот вечер они больше не разговаривали. Ибо доел лапшу, как всегда расплатился наличкой и ушёл, бросив на прощание тихое «до встречи». А Сяо Чжань так и остался сидеть за столом, в своём грязном фартуке и не менее грязном теле, которое внешне-то было чистым, а вот внутри — словно совсем прогнило.       Теперь он снова много думал. Ходил из угла в угол по квартире, с горечью на нёбе искал билеты до Пекина, так и не решаясь нажать на «забронировать», и впервые за долгие годы открыл на старом компьютере папку, в которую до этого позорно боялся заглядывать. Наверное, с того самого момента, как понял, что родительское «это ненадолго» медленно, но верно превращалось в «навсегда».       Там был его диплом, несколько курсовых и задания, которыми на тот момент он особенно гордился. Они не были идеальными, за многие из них его знатно ругали преподаватели, но смысл был совсем не в этом — он вложил в них себя. Свои идеи, убеждения, даже свою глупость и так и не улетучившуюся с годами наивность, и это всегда казалось ему ценнее любых оценок. Он был полон стремлений и энтузиазма, каждый день с улыбкой переступал порог очередной аудитории и верил в то, что через пару лет его жизнь изменится. Но у самой жизни оказались совсем другие планы, и его счастье в них, очевидно, не входило. Только бессонница, усталость и пустота.       Размышляя об этом, он усмехался. Кто же мог подумать, что всё сложится так? Что от перспективного дизайнера Сяо Чжаня, чьё резюме можно было размещать в музее как образец, в итоге не останется и следа?       После их разговора Ибо долго не приходил. Может быть, был занят тренировками, а может, старательно его избегал, боясь, что наговорил глупостей. Сяо Чжань не знал, но очень хотел знать, потому что не пересекаться с ним взглядом дольше одной недели оказалось куда сложнее, чем можно было себе представить. Он успел к нему привыкнуть — к его обманчиво милому лицу, к глумливой ухмылке, к длинным пальцам, что без труда держались за металлические палочки, даже к его спине, широкой, но слегка тощей и ссутуленной, вечно скрытой то рубашкой, то тонкой футболкой. О том, как эта спина выглядела без всего вышеперечисленного, он старался не думать. Себе дороже.       День тянулся за днём, неделя — за неделей, и чем дальше была дата их последней встречи, тем сильнее Сяо Чжань переживал. Вдруг что-то случилось, вдруг вернулся в столицу, вдруг получил травму и с трудом может ходить, но спортивные издания молчали, а социальные сети стабильно пополнялись новыми фотографиями с тренировок и рекламных съёмок, из чего можно было сделать до обидного простой вывод — с Ван Ибо всё в порядке. Он просто не хочет приходить.       К середине следующего месяца Сяо Чжань чувствовал себя ничем не лучше попавшей под пресс консервной банки, которую расплющило и раскатало в гладкий блин. Он хуже спал, хуже ел и хуже работал. Грубил клиентам, не находя в себе сил на дежурную улыбку, бил посуду, по невнимательности выпуская её из рук, и даже поругался с отцом. Тот снова начал старую песню о том, что им всем здесь, вообще-то, тяжело, и всю свою усталость да злость нужно оставлять за дверью, у самого порога, чтобы внутри, в этой бетонной коробке из треснувшей плитки и облезшей штукатурки, надеть на себя шкуру вечно довольных жизнью шутов. Которые не устают, не плачут и не жалуются, ведь кто им виноват, сами же тут торчат.       Ощущать всё это было странно.       Сяо Чжань не помнил, чтобы прежде его так развозило от простой симпатии и слабого, едва зародившегося влечения. Обычно у него была холодная голова и не менее холодное сердце, он не бросался в омут и не ждал, что в него бросится кто-то другой, но в этот раз всё выходило совсем иначе. И это пугало. Но вместе с тем казалось интересным.       Объявился Ибо сам — и очень вовремя. Как раз в тот момент, когда Сяо Чжань, меланхолично подметая пол, думал опуститься до навязчивых сообщений в вэйбо, которые сам Ибо наверняка даже не читал, у него для этого был менеджер и целая команда ещё бог знает каких специалистов.       Он неуверенно переступил порог и тихо прокашлялся. Сяо Чжань вздрогнул. Метла оказалась пристроенной у ближайшего стола, а маленькая куча из порванных салфеток и пустых сахарных стиков так и осталась рядом с его кроссовками. Кажется, он даже наступил на неё пяткой, но в тот самый момент, когда его глаза наткнулись на знакомую фигуру, ему резко стало не до этого.       Ибо почему-то снова выглядел виноватым. Топтался у самого входа и молча сверлил его взглядом, пока Сяо Чжань, засуетившись, не подошёл к нему ближе.       — Что тебе приготовить?       Наверное, не с этого стоило начинать. Лучше было бы спросить, как у него дела, или, может быть, сказать, что третье место в одной из десятка гонок — не так уж и плохо (да, Сяо Чжань по-прежнему продолжал их смотреть), хотя бы просто поздороваться уже было бы неплохо, но Сяо Чжаню было страшно. Потому что Ибо его беспокойство и поддержка могли быть и не нужны, он вообще мог ходить сюда только за едой, с чего бы ему думать, что не он один чувствует это странное тепло и желание придвинуться ещё ближе, в самом-то деле.       — Что? — Ибо растерянно моргнул и склонил голову набок, а потом, будто осознав, о чём именно ему говорили, непроизвольно попятился назад, к выходу, вжавшись спиной в закрытую дверь. — Нет, Чжань-гэ, я сегодня не за этим.       На какое-то время он замолчал, задумчиво глядя себе под ноги. Это не было робостью или стеснением, скорее, Ибо просто подбирал правильные слова, не зная, с чего лучше будет начать. И Сяо Чжань не торопил его, терпеливо ждал, выглядя со стороны до смешного глупо, наверное, — со спавшим с одного плеча фартуком, широкими от волнения глазами и тёмным пятном на манжете рубашки.       — Я был не прав в прошлый раз. Хотел ещё раз извиниться.       Сяо Чжань напряжённо выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. Ещё минутой ранее ему хотелось притянуть его к себе за ворот футболки, но сейчас, после этих слов, он почувствовал, как начинает раздражаться. Всё это время Ибо обходил их заведение стороной лишь потому, что чувствовал вину? И это всё несмотря на то, что он ещё тогда попросил его об этом не беспокоиться? Ну что за дурак. Сяо Чжань тут чуть с ума не сошёл, а он…       — Разве я не говорил тебе не брать это в голову?       — Я полез не в своё дело.       — Ты уже извинялся, Ибо!       — Но это не отменяет того, что я был груб. Я не знаю о твоей жизни ровным счётом ничего. Не знаю, почему ты так мало улыбаешься, не знаю, почему ты всегда смотришь не на людей, а сквозь них, не знаю, почему ты всегда выглядишь так, будто предпочёл бы умереть, чем продолжать оставаться здесь, но я знаю, что всё это, наверное, очень больно. И я не должен в это лезть. Мне легко сказать, мои родители позволили мне свалить из дома ещё в тринадцать, и я всю жизнь был волен делать то, что хочу, но не всем так везёт. И хрен его знает, что было бы со мной сейчас, если бы тогда, десять лет назад, они сказали мне «нет».       От такого потока слов можно было опешить. Ибо никогда не говорил столько много, он всегда был немногословным и больше предпочитал слушать, чем поддерживать разговор самостоятельно, разве что на шутки никогда не скупился и на рассказы о мотоциклах. Значит, всё это время он действительно много думал. И жил с мыслью, что судить со стороны всегда куда проще, чем преодолевать что-то самому.       Сяо Чжань улыбнулся.       — Всё сказал?       — Наверное?       — Хорошо. Тогда присядь и послушай меня.       Ибо снова немного растерялся, но противиться не стал — отодвинул стул рядом с ближайшим столом и без лишних вопросов шлёпнулся на него своей задницей.       — Я мало улыбаюсь, потому что улыбаться мне, в общем-то, нечему, разве что видео с котятами в вэйбо, но это вряд ли можно считать достойным поводом. Может быть, у меня депрессия, я не знаю, мне некогда ходить по врачам и психологам и, наверное, это однажды сведёт меня в могилу, но давай сделаем вид, что ты этого не слышал, ладно? Я предпочитаю убеждать себя в том, что всё не так уж и плохо.       — Чжань-гэ…       — Помолчи, — он перебил его мягко, без раздражительной резкости и с выставленным вперёд указательным пальцем, — дай мне закончить.       — Прости.       — Я смотрю сквозь людей, потому что на самих них мне смотреть не хочется. Трудно сказать, в чём именно причина, просто за столько лет работы здесь они уже успели мне надоесть. Все они кажутся какими-то одинаково беззаботными и счастливыми, и я знаю, что на деле это совсем не так, за этими стенами у них тоже имеется целый вагон серьёзных проблем, которые, возможно, даже посерьёзнее моих собственных, но здесь они всегда улыбаются, шутят и выглядят вполне довольными собой, и я не могу избавиться от чувства, будто жизнь повернулась задом лишь ко мне одному. Если ты скажешь, что я конченый эгоист, то я не обижусь, так, скорее всего, и есть, — Ибо усмехнулся и снова покраснел щеками, но перебивать не стал, понял, что он ещё не закончил. — Я выгляжу так, будто предпочёл бы умереть, чем оставаться здесь, потому что иногда мне кажется, что лучше было бы и правда сдохнуть. Возможно, я просто слишком драматизирую, но я весы по гороскопу, так что это, наверное, нормально?       Услышать смех Ибо спустя полтора месяца было приятно. Он был всё таким же надрывным и каркающим, но Сяо Чжань уже настолько прикипел к нему, что ему он даже нравился.       — Разве весы обычно драматизируют?       — Я не знаю, — Сяо Чжань пожал плечами и сделал расслабленный вдох; напряжение между ними постепенно сходило на нет, — просто привык оправдывать этим своих тараканов в голове.       — Ты смешной, Чжань-гэ.       — Ты тоже. Особенно когда смеёшься.       На этом разговор был закончен. Не потому, что кто-то из них решил, что пора бы замолчать, нет, просто ни один не знал, что говорить дальше. Сяо Чжань молчал и смотрел на Ибо. Ибо молчал и смотрел на него в ответ. Долго и испытывающе, будто им обоим хотелось сказать что-то ещё, но никто не решался, и тишина продолжалась. До тех пор, пока Сяо Чжань не ушёл на кухню.       Он не знал, был ли Ибо голоден, но накормить его всё равно хотелось. Пускай хоть так почувствует, что ему не всё равно.       Спустя пару минут дверные петли неприятно скрипнули — Ибо тоже пришёл. Его взгляд заскользил по маленькому помещению, в котором всегда было слишком душно, несмотря на работающую вентиляцию, но долго он ни на чём не задерживался. Холодильники, стеллажи с чистой посудой, варочная панель и большой разделочный стол, у которого и стоял Сяо Чжань, перекладывая заранее нарезанные овощи и мясо в большую миску.       — Что ты делаешь?       — Разве не видно? Собираюсь приготовить тебе лапшу.       — Но я ничего не заказывал.       — А тебе и не нужно. Мне просто так хочется.       Это заставило Ибо улыбнуться. Тепло и широко — он мало кому так улыбался.       — Тогда приготовь и себе, а то совсем тощий. И давай я тебе помогу.       Помощь его Сяо Чжаню была не нужна, он отлично готовил и нередко заменял их шефа на кухне, сделать две тарелки лапши для него не составило бы труда, но сам факт того, что Ибо хотел помочь, был ему приятен. Поэтому он не стал отказываться, о чём в последствии пришлось пожалеть.       Ибо оказался настоящей катастрофой на кухне. Пересолил всё, что только можно было, и едва не превратил несчастную курицу в угли, и это при том, что оставлять его наедине с плитой Сяо Чжань не рисковал. Есть это, конечно же, можно было с трудом, но он всё равно опустошил всю тарелку, зная, что Ибо старался. И не просто старался, а старался для него.       Теперь всё будто бы снова начало налаживаться. Ибо по-прежнему забегал к ним по вечерам, бросал рюкзак на соседний стул и обдавал его улыбкой, от которой у Сяо Чжаня по позвоночнику всегда бежали мурашки. Но большего ни один из них себе не позволял, по крайней мере, не тогда, когда в ресторане, вдобавок к толпе галдящих людей, были ещё и его родители.       Если они уходили, всё кардинально менялось. Сяо Чжань впускал его внутрь, вешал на дверь табличку «закрыто», и Ибо из простого посетителя превращался в кого-то, кто уже не друг, но ещё и не любовник. Эта неопределённость ему не нравилась, не нравилась она, должно быть, и Ибо, но переступить черту почему-то всегда было сложно.       Сяо Чжань подогревал отложенную ему лапшу, приносил в зал и садился рядом. Иногда они разговаривали, чуть реже — просто молчали, обходясь лишь короткими взглядами и смущёнными улыбками, но с каждым разом всё словно заходило немного дальше, постепенно, шаг за шагом. Сяо Чжань чувствовал себя так, будто играл в игру на сотню уровней: чем дольше и усерднее играешь, тем больше уровней тебе открывается.       — Почему ты сюда приходишь?       Он не знал, зачем спросил эту глупость, ответ и без этого лежал на поверхности, стоило только заглянуть Ибо в глаза, но они сидели на едва подсохшем полу, ели чипсы из одной тарелки, периодически сталкиваясь пальцами, и ему вдруг нестерпимо захотелось почувствовать себя нужным. Важным. Может быть, даже любимым.       Сяо Чжань давно этого не испытывал. Последние его отношения закончились три года назад, на мелкие интрижки не было времени, а родительское «пора бы подыскать себе невесту» капало на мозги похлеще собственного одиночества. Он не считал себя зависимым от чувств, ему не нужен был кто-то, чтобы ощущать себя счастливым, он, наверное, мог бы и всю жизнь так прожить — совсем один, разве что с кошкой. Или с двумя. Но иногда, когда он снова возвращался домой к полуночи, чувствуя себя пустым и выпотрошенным, ему больше всего на свете не хватало простых объятий. Не маминых, нет. Не объятий тётушки Лю, которые он получал каждый день до и после работы, даже не объятий отца, за всю жизнь так ни разу и не сказавшего, что он его любит. А объятий кого-то, кому он правда нужен, кто видит в нём человека, а не оболочку из долга и обязательств, кто готов понять, поддержать и выслушать. Всегда, что бы он ни говорил, пусть хоть на слишком громких птиц за окном жалуется.       Таким человеком был Ибо. Наверное. Он не знал, они никогда об этом не разговаривали, но ему отчаянно хотелось в это верить.       Отвечал Ибо не задумываясь, только сильнее откинулся спиной на стоящий позади стол и повернулся к нему лицом.       — Мне здесь нравится.       — Потому что здесь вкусно и дёшево?       — Нет, — он усмехнулся. — Потому что здесь ты.       Это было… Чёрт. Сяо Чжань не знал, как это было, если бы его спросили, он едва ли смог бы описать, что почувствовал в тот момент. Дыхание спёрло, руки сжались на фартуке, а щёки и уши наверняка покраснели. Он смотрел на Ибо и не знал, что делать. Что сказать, что спросить, что ответить самому, потому что ни слов, ни мыслей в его голове больше не осталось. Всё отшибло напрочь. Как и страх вместе с постоянным сомнением, поэтому он, сам не понимая, что творит, по инерции наклонился вперёд, к его лицу. К его губам. Но коснуться их первым не успел — Ибо тяжело выдохнул, ухватился за его затылок и потянул на себя, окончательно сокращая оставшееся между ними расстояние.       Сяо Чжаню показалось, что он задохнулся уже во второй раз за этот вечер. Ибо целовал уверенно и напористо, одной рукой продолжал гладить его затылок, а другой медленно скользил по позвоночнику, не позволяя себе спускаться ниже поясницы.       Время для них словно остановилось. Они долго целовались, то жадно сминая губы друг друга, то ласково облизываясь языками, а когда на это больше не осталось сил, просто сползли вниз по столу, оставаясь лежать на — к счастью — помытом полу.       Он уткнулся лбом в изгиб плеча Ибо и впервые за долгое время почувствовал себя спокойно. Словно все проблемы развеялись сами собой, и больше ничего не мешало ему дышать полной грудью. Однако это было ошибкой, всего лишь фантомным ощущением свободы, которой у него по-прежнему не было.       В тот вечер он не удержался — рассказал Ибо всё, что так сильно его терзало и от чего было нигде не скрыться, потому что жизнь — это не лабиринт на детской площадке, от самого себя, увы, не убежишь.       Сяо Чжань говорил об учёбе, о своей банальной, но от того не менее важной страсти к рисованию, о приглашении работать в столице, куда он рвался ещё со времён старшей школы. И о том, как всего этого в один момент не стало, — тогда, когда не стало и дедушки.       Он хорошо помнил своё детство, назвать его счастливым было сложно, но и жаловаться, в принципе, особо было не на что. Наверное, оно просто было нормальным. Обычным. Без ярких воспоминаний и чувства всепоглощающей радости. А ещё он помнил это место. Эту белую плитку, эти жёлтые шторы и эту вечно скрипящую дверь на кухне. Отец часто брал его с собой, когда приходил помогать дедушке. Сяо Чжаню это было мало интересно, обычно он выпрашивал у хлопочущей на кухне бабушки сок, брал тарелку печенья и уходил на задний двор. Там стоял стол, два стула и набитая окурками пепельница — сюда приходили на перекур, но его это ни капли не смущало. Он доставал из рюкзака карандаши, альбом и садился рисовать, пока его не хватались. Потом приходил отец, забирал у него незаконченный рисунок и начинал свой рассказ о том, что ему бы заняться чем-нибудь полезным, а не тратить время на такую чепуху. Например, помочь бабушке на кухне или сходить поздороваться с заглянувшим к ним на обед дядюшкой, чьего имени он даже не помнил. Если Сяо Чжань не слушался, то получал подзатыльник. Обычная практика для любой азиатской семьи, которая, кажется, и стала спусковым механизмом для всех его травм. Жаль только, что понимаешь это, когда взрослеешь. А родители и вовсе не понимают. Как не понимают и того, что у каждого должна быть своя жизнь.       Потом он пошёл в школу, и ему наивно казалось, что всё должно было измениться, но на деле же стало лишь хуже. Потому что в свои восемь, оказывается, нужно успевать учиться, делать уроки, помогать маме по дому и дополнительно заниматься математикой и английским. А по выходным, когда все остальные дети гуляют и веселятся, — идти в ресторан, к бабушке и дедушке, чтобы нарезать овощи и следить за плитой, пока бабушка, отвлекаясь, здоровается с посетителями. Иначе будешь плохим внуком, а плохие внуки получают подзатыльники. Или чего похуже.       Наверное, вся его жизнь так и прошла. Больше воспоминаний у него не было, только школа — дом — ресторан. Иногда прогулки с одноклассниками после занятий и ванильное мороженое из лавки пожилой госпожи Чжу, куда он сбегал, когда случайно разбивал посуду и понимал, что ни отцу, ни дедушке лучше теперь на глаза не попадаться. Бабушке можно, но бабушка прикрывать не станет. Она считала это воспитанием, а Сяо Чжань считал, что лучше бы его оставили в роддоме. Так бы всем, наверное, было легче.       Наладилось всё в университете — от него наконец-то отстали. Пришлось, конечно, изрядно попотеть и заработать себе клеймо «плохого сына», чтобы отстоять своё право поступать на дизайн вместо юридического, но это было не столь важно. Главное, что у него получилось — родители согласились.       Он ходил на занятия, ещё на первом курсе затесался в числе стажёров известного во всей провинции арт-агентства и устроился на полставки фотографом в местный журнал, чтобы немного подзаработать и наконец-то съехать от родителей. Это помогало. Кое-как залечивало раны и давало почувствовать себя живым, настоящим, таким, каким он никогда не ощущал себя прежде. Вместе с тем — казалось новым и неожиданным, но ему нравилось. Он был собой, был на своём месте и постепенно становился тем, кем всегда мечтал, наивно полагая, что теперь его страданиям пришёл конец — можно ставить точку.       Болезнь дедушки стала неожиданностью для всей семьи. А его смерть — самым большим потрясением. К этому они оказались не готовы, загнанные до седьмого пота и вечно уставшие, им было не до мыслей о том, что жизнь, вообще-то, не вечна, люди умирают, особенно когда этим людям прилично за семьдесят.       Родители держались, а вот бабушка оправиться так и не смогла — замкнулась в себе и изменилась до неузнаваемости. От неё прежней, кажется, совсем ничего не осталось, она стала увядать, как отцветший своё цветок.       Сначала они думали всё продать. Дедушки не стало, бабушка больше не могла работать, а ни он, ни мама не горели желанием бросать то, за что держались. Она — за свою работу, он — за свою мечту, которая вот-вот должна была исполниться. Но бабушка запретила, и отец её поддержал. Для них двоих это место слишком много значило, и их совсем не волновало то, что их чувства разделять никто не должен.       Мама сдалась первой, она часто себя ломала, столько, сколько он себя помнил, и это немое согласие с пустотой в глазах стало всего лишь очередным надломом у неё внутри, к которым она, кажется, уже успела привыкнуть. Иногда Сяо Чжань размышлял, какой она могла быть, если бы не всё это. Если бы не отец, не их семья, если бы не он? Наверняка её жизнь сложилась бы куда лучше, без вечной усталости, горечи и уступок, которые словно никто и не ценил вовсе. И думать об этом было всегда болезненно. Он не был с ней достаточно близок и не считал её идеальной матерью, но ему всегда казалось, что она достойна лучшего. И что ни синяки под глазами, ни глубокие складки на лбу её лицо «украшать» не должны.       Но если она смогла привыкнуть, то он привыкать не хотел. Вот только пришлось — добровольно-принудительно, в лучших традициях их семейства. Да и миллионов других семейств, наверное, тоже.       Отец говорил с ним долго. Спокойно, но слишком холодно, таким тоном, что сразу всё становилось понятно: откажется — домой больше может не возвращаться.       Он рассказывал ему о своём детстве, о том, как сам хотел для себя совсем другой жизни и как туго у них сейчас с финансами — найти работников они попросту не могут. Сяо Чжань слушал, молчал и не понимал, почему всё должно быть вот так. Почему если жизнь его отца сложилась не так, как он того хотел, то и его собственная теперь должна сложиться так же? Почему в ситуации, когда, казалось бы, у тебя есть выбор, выбора на самом деле словно и нет вовсе? Почему «хороший» или «плохой» зависит только от твоего умения уступать и прогибаться? Почему за твои стремления и желание жить лучше тебя клеймят эгоистом? Почему ответственность родителей должна ложиться на плечи их детей? И главное — почему он всю жизнь отчаянно старался убежать от всего этого, но как только у него получилось это сделать, он снова оказался здесь, на этой улице, в этом ресторане, на этой кухне, окна из которой выходили на давно закрытую лавку уже восемь лет как покойной госпожи Чжу?       Ибо слушал его молча. Гладил большой ладонью по голове, прижимал теснее к своему боку и вытирал пальцами свободной руки слёзы, которые катились по щекам Сяо Чжаня вниз, прямо на его футболку, и которые сам Сяо Чжань даже не сразу заметил.       Когда он закончил, в зале на какое-то время воцарилась тишина. Они лежали на холодном полу, рискуя застудить себе почки, слушали дыхание друг друга и смотрели в большое окно, за которым не было видно ничего, кроме неоново-красной вывески магазина напротив и кусочка потемневшего до черноты неба. Абсолютно чистого, без единой звезды, словно все они сегодня спрятались, чтобы ни одна из них не упала и Сяо Чжань не мог загадать своё простое и глупое желание — «пускай всё это поскорее закончится».       — Я хотел бы сказать, что мне жаль, но ни одно моё сожаление не сможет ничего исправить.       — Ты меня выслушал, Ибо. Этого достаточно. Я молчал об этом всю свою жизнь, представляешь?       — Есть… — Ибо запнулся, подняв взгляд вверх, к давно уже требующему новой побелки потолку, — есть что-нибудь, что я могу сделать?       Внутри у Сяо Чжаня начало разливаться тепло. Пальцы покалывало в желании прижаться к этому телу ещё теснее.       — Просто будь рядом.       И Ибо был. Каждую свободную минуту, каждый свой выходной день.       Он приходил к десяти вечера, приносил ему еду — потому что от всего, что они готовили здесь, Сяо Чжаня уже давно воротило, — и, закатывая рукава, брался ему помогать. Сяо Чжань отпирался и просил не глупить, он и сам устал не меньше, растрачивая себя то на тренировки, то на постоянные перелёты, но Ибо никогда не слушал. Молча целовал в лоб, слегка вытягивая шею, чтобы дотянуться, и шёл набирать в ведро воду, чтобы вымыть полы. В итоге пришлось сдаться — Ибо был слишком упёртым. А ещё, как оказалось, настоящим мастером во всём, что касалось уборки. Сяо Чжань немало удивился, такого он точно никак не ожидал. Однажды он даже сказал об этом, но Ибо не обиделся, наоборот — рассмеялся и, пожав плечами, признался, что он с детства любит чистоту и раньше мог убирать у себя в комнате хоть каждый день. Сейчас же такая роскошь была ему не позволена — не с его графиком.       Вдвоём у них всё получалось быстрее, поэтому оставалось ещё немного времени на прогулку. Они шли вдоль освещённых фонарями улиц, брали кофе навынос в круглосуточных забегаловках и сидели в парке под раскидистыми деревьями, постелив на траву чью-нибудь куртку. Оттуда всегда хорошо было видно звёзды, иногда они даже не разговаривали, просто сидели и смотрели вверх, на тёмное и мерцающее небо, думая о чём-то своём. Потом Ибо брал его за руку, помогал подняться и подвозил домой. Чаще всего на машине, которую он парковал недалеко от их ресторана, но бывали и дни, когда он приезжал за ним на мотоцикле.       Когда это случилось в первый раз, Сяо Чжань назвал его сумасшедшим и сказал, что лучше поедет на метро, но щекочущий изнутри интерес, жажда новых ощущений и щенячий взгляд Ибо всё-таки заставили его сесть на байк. О чём он совсем не пожалел.       Это было потрясающе, огни фонарей и вывесок мерцали, сливаясь в неделимую полоску света за стеклом его шлема, а ощущение врезающегося в тело ветра кипятило кровь. Он крепко держался за Ибо, жался к его спине своей грудью и чувствовал себя так, будто они едут не к его квартире в спальном районе на окраине, а куда-то, где их никто не найдёт. Куда-то в новую жизнь, без давящего груза проблем за плечами, который в этот момент словно оставался позади, наконец-то отпуская его из своих тисков.       После такого слезать с мотоцикла не хотелось. Хотелось ехать дальше, неважно куда, лишь бы снова упиваться этим обманчивым чувством свободы, лишь бы не ставать ногами на твёрдую землю, ощущая, как всё возвращается на круги своя. И он, наверное, мог позволить себе побыть немного капризным, мог надуть губы и попросить отвезти его дальше, туда, где небо чернело за горизонтом, а звёзды мерцали ещё ярче, но это было бы глупо и безрассудно, совсем по-детски, а ему, между прочим, уже почти тридцать. Ибо, конечно, согласился бы, в этом и сомневаться не стоило, он готов был возить его по ночному Чунцину хоть целую вечность, но им обоим нужно было просыпаться рано утром, чтобы по новой начинать жить свои жизни, совершенно разные и почему-то друг к другу притянувшиеся.       — Расслабься, — как-то сказал ему Ибо, подойдя сзади. Он сжал руками плечи, надавил на них пальцами и помассировал, чтобы снять накопленную за день усталость, — ты слишком напряжён.       Сяо Чжань усмехнулся, откинувшись спиной на его грудь. Было темно, за окном шумел ветер и только здесь, внутри, до тошноты яркий свет продолжал бить по глазам, а воздух, пропахший жареным мясом и соевым соусом, всё никак не хотел становиться свежим. Он и правда был напряжён, с чего бы ему вообще быть расслабленным? Жизнь оставалась прежней, недопониманий с родителями становилось больше, и чёрная дыра внутри, кажется, уже совсем не оставила места для чего-нибудь другого. Разве что для любви — самую малость, — но и этого скоро не будет, Сяо Чжань знал, не ребёнок ведь, чтобы верить в глупые сказки. Дни шли, чемпионат мира по мотокроссу подходил к концу, и в копилке Ибо теперь наверняка появится новый титул, титул, который он не смог получить в прошлом году и ради которого усердно работал всё это время. Но не в этом было дело. Их время медленно истекало. Когда сезон закончится, Ибо должен будет вернуться в Пекин, где у него было всё: тренер, друзья, квартира в элитном жилом комплексе. Где у него была настоящая жизнь, которой он жил до того, как встретил его, и которой должен будет продолжать жить после.       А что он? Он так и останется здесь, в городе, ставшем его тюрьмой, будет натянуто улыбаться посетителям и врать маме, говоря, что всё в порядке. Иногда, когда времени будет хватать, снова возьмётся за карандаш, сделает несколько набросков и оставит скетчбук пылиться в верхнем ящике стола на ближайшие несколько месяцев — до тех пор, пока у него снова не появится время или хотя бы вдохновение. О том, что такое последнее, он, кажется, уже и позабыл вовсе, так давно его у него не было. И вряд ли будет. Не среди наполненных темнотой будней, нет.       Ему не хотелось, чтобы всё заканчивалось вот так. Чтобы Ибо уезжал, оставляя после себя лишь воспоминания, чтобы то, что грело его сердце почти полгода, безвозвратно исчезало, снова отматывая всё назад, туда, где у него не было ничего, кроме пустоты внутри. Но разве мог он что-нибудь сделать? Разве мог как-нибудь изменить неизбежное?       Мог, конечно, но для этого нужно рискнуть, а Сяо Чжань никогда не был смелым. Собрать вещи и уехать за Ибо в Пекин казалось ему чем-то невозможным, хотя и было всё проще простого — бронируй билет и езжай, даже о работе особо беспокоиться не стоит, со своим дипломом он её точно найдёт, а если нет, то фриланс ещё никто не отменял. Но Сяо Чжаня учили быть хорошим сыном. Послушным мальчиком, который сдохнет, но сделает, и теперь думать о том, что будет с родителями, если он всё бросит, было страшно. Его рвало напополам, и в то время, как ангел на его правом плече тихо нашёптывал на ухо, что родители без него не справятся, демон на левом громогласно кричал и пытался вправить ему мозги, доказывая одну простую истину: он имеет право на свою собственную жизнь.       — О чём ты думаешь? — голос Ибо был спокойным и мягким, ласкал слух, касаясь уха жарким дыханием и низким тембром.       — О многом, — Сяо Чжань улыбнулся и завёл одну руку назад, зарывшись пальцами в короткостриженые волосы на его затылке, — не бери в голову.       — Тебя что-то беспокоит?       — Меня всегда что-то беспокоит, Ибо, — он смеялся, но ничего смешного в его словах на самом деле не было, да и смех этот был отнюдь не радостным, он уже давно превратился в простую защитную реакцию, — но я не хочу сейчас говорить об этом, ладно?       Ибо кивнул, не став продолжать тему, и коснулся губами его щеки.       — А чего ты сейчас хочешь?       — Хочу перестать думать. Хотя бы на минуту.       Его ответ был честным, он и не думал врать, не видя в этом никакого смысла. Ибо всё равно всё поймёт, а если не поймёт — насильно вытягивать слово за словом не станет.       Сяо Чжаню и правда хотелось перестать думать — все эти мысли съедали и не давали покоя. Он думал по утрам, заваривая себе кофе, думал в метро, думал на работе, думал дома и даже перед сном, когда глаза уже закрывались, но вместо темноты перед ними стояли лишь наполненные тревогой картинки. Такими же были и его сны — отрывистыми и беспокойными, он редко когда их помнил, но готов был поклясться, что ничего хорошего в них не было. Не помогали ни онлайн-медитации, ни снотворное, разве что Ибо, который периодически оставался у него на ночь, но и это не было стопроцентной панацеей. Иногда ему казалось, что он медленно сходит с ума.       — Я попробую помочь.       Сквозившая в голосе Ибо ухмылка ему не понравилась. Но не успел он воспротивиться, как руки с его талии исчезли, а за спиной раздался громкий, неприятный скрип — Ибо зачем-то двигал столы.       — Что ты делаешь?       — Сейчас увидишь.       Через пару минут посреди зала образовалось небольшое пространство. Теперь плитка, освещённая ярким светом ламп, была ничем не скрыта и выглядела ещё неприятнее, но Ибо не было до неё никакого дела. Он стащил с себя худи, оставаясь в одной футболке, достал из сумки телефон и, пару раз нажав на экран, опустил его на ближайший стул. Когда маленький, погружённый в тишину зал начала заполнять музыка, Сяо Чжаню захотелось спрятать своё горящее лицо за ладонями и уйти отсюда как можно скорее.       Только не это.       Он мог сесть на мотоцикл, мог стать на скейтборд, мог съесть пересоленную лапшу и подгоревшую курицу, но Ибо не сможет заставить его танцевать. Нет.       Неееет.       Ни за что на свете.       — Давай, Чжань-гэ, — Ибо, улыбаясь своей очаровательной (определённо запрещённой) улыбкой, протянул ему руку, — потанцуй со мной.       — Это плохая идея, Ибо.       — Почему?       — Я танцую точно так же, как ты готовишь.       — Это не проблема, — его, казалось бы, совсем ничего не смущало, — чтобы танцевать, не нужно быть профессионалом. Танец — это не только искусство, это ещё и хороший способ отвлечься.       — Я оттопчу тебе все ноги.       — Ты правда думаешь, что сможешь напугать меня этим?       Действительно, глупости какие. Ибо стабильно раз в две недели рискует свернуть себе шею на треке, а он ему парой синяков на лодыжках угрожает.       Что делать и как себя вести, Сяо Чжань не знал. Он стоял на месте, смотрел на начавшего пританцовывать Ибо и думал, что точно сошёл с ума, раз уж эта идея с каждым новым аккордом казалась ему всё менее и менее безумной.       — Давай, не стесняйся.       Первые движения получились странными и неловкими, Сяо Чжань переступал с ноги на ногу, медленно двигал корпусом и икающе посмеивался, понимая, что со стороны выглядит ничем не лучше своих дядюшек и тётушек, которые танцевать не умели, зато умели веселиться. Но Ибо, кажется, было абсолютно всё равно, он улыбался, смотрел ему в глаза и задавал ритм, показывая самые простые связки из своего арсенала.       Это и впрямь оказалось весело, стоило только позволить себе расслабиться. Сяо Чжань давно так себя не отпускал, обычно его голова всегда была забита непрошенными мыслями, а сейчас, когда его бёдра слишком смазано двигались под задорную испанскую мелодию, в ней не было ничего, кроме желания продолжать.       Композиции сменяли одна другую, отсчитывая время не в минутах, а в битах и партиях. Иногда он повторял всё плавно и гладко, иногда — останавливался, давая себе передохнуть, и неуклюже цеплялся за свои собственные ноги, несколько раз едва не разбив нос. Но Ибо всегда был рядом — подхватывал руками, не давая упасть, и пакостливо шутил о «возрасте», из-за которого бедного Чжань-гэ уже совсем не держат колени. Сяо Чжань же отвечал, что колени его не держат из-за него, и Ибо краснел ушами, опуская вниз потемневший взгляд.       Наверное, со стороны они выглядели не совсем адекватно. Некоторые прохожие останавливались прямо у их окон, забывая о том, что до этого они куда-то спешили. Кто-то просто смотрел, кто-то смеялся и показывал пальцем, но им двоим было не до этого, куда важнее было чувствовать друг друга и то мимолётное, тёплое счастье, что расползалось вокруг, прямо под их ногами.       Жаль только, что нельзя было нажать на паузу, чтобы время остановилось, всё вокруг замерло, и они навечно остались здесь, в этом моменте, коротком и радостном.       Вернуться к невесёлым мыслям ему всё-таки пришлось, и поговорить о них с Ибо — тоже.       Декабрь подкрался совсем незаметно. На улицах похолодало и работать приходилось в свитере, потому что деревянные окна пропускали слишком много сквозняка. Людей постепенно становилось больше. Слоняться по улице под дождём и ветром мало кому хотелось, поэтому в каждом заведении теперь был аншлаг. Сяо Чжань снова много работал, снова ссорился с отцом и снова валился без сил в кровать Ибо, не желая тратить ещё час на дорогу до своей квартиры, — к нему было ближе.       В один из таких вечеров, за день до рейса на финальный этап в Индонезию, Ибо пригладил рукой его мокрые после душа волосы и едва слышно сказал, что им нужно поговорить.       Сонливость Сяо Чжаня как рукой сняло.       Он знал, о чём будет разговор, — рано или поздно этого стоило ожидать, и вот этот момент настал. Пришло время услышать то, что он не готов был услышать.       — Сегодня мне позвонил тренер.       Ибо запнулся и с шумом выдохнул. Голова Сяо Чжаня лежала у него на груди, и он слышал, как сильно колотилось его сердце. И не только сердце — даже рука, всё ещё мягко вплетённая в его волосы, ощутимо подрагивала.       — Не молчи, продолжай.       — Он сказал, что после нового года я могу возвращаться к тренировкам с ним. Но прилететь в Пекин придётся раньше, нужно заключить новый контракт и перевезти обратно все вещи.       Что ж, Сяо Чжаню казалось, что это должно было быть хуже. Что он должен плакать, истерить, хотеть удавиться и падать Ибо в ноги, умоляя не оставлять его, но ничего из этого почему-то не происходило. Он продолжал спокойно лежать, гладил большим пальцем его ключицу и смотрел в окно, на округлую луну.       Только внутри вдруг стало совсем пусто. Будто и не было между ними этих месяцев.       — И когда ты уезжаешь? — его голос был настолько спокойным, что он испугался. Грудь Ибо под его телом, кажется, перестала двигаться.       — Двадцатого.       — Хорошо. Я отпрошусь у родителей, чтобы тебя проводить.       Тяжёлый вздох коснулся его макушки. Сяо Чжань ненавидел себя в этот момент, он делал больно не только себе, он делал больно ещё и Ибо, но так нужно. Так будет лучше для них обоих — они должны быть готовыми к тому, что скоро между ними всё будет кончено.       — Чжань-гэ?       — Только не говори, что ты хочешь что-то предложить, — больше всего на свете ему сейчас хотелось посмотреть на его лицо. Заглянуть в глаза и увидеть там ставшую такой родной нежность, но он продолжал лежать неподвижно, прекрасно понимая, что согласится на всё, что Ибо ему предложит, если сделает это.       — Ты можешь поехать со мной.       — И как ты себе это представляешь? Предлагаешь мне оставить родителей и взвалить на них все проблемы?       — Предлагаю тебе хоть немного подумать о себе.       — Конечно, это ведь так просто.       Сяо Чжань язвил и вёл себя отвратительно, он знал это. Но его нервы были на пределе, и всё, что копилось внутри долгие месяцы, наконец-то начало выходить наружу. Он должен был терпеть, он должен был молчать, он должен был позволить Ибо высказаться, но сил держать себя в руках у него больше не было.       В тот вечер они едва не поссорились. Не было ни криков, ни обвинений, нет, они будто и не способны на это вовсе, просто в какой-то момент между ними словно что-то треснуло. Ибо гладил руками его лицо, шею и плечи, говорил о том, как сильно любит и как сильно будет скучать, а Сяо Чжаню нестерпимо хотелось сделать всего лишь две вещи: сбежать от него и сбежать вместе с ним. И если сердце настаивало на втором, то совесть вопила о первом, и как сделать правильный выбор — он не знал. Он знал лишь то, что отпускать Ибо ему не хотелось. И оставлять родителей наедине с их проблемами — тоже.       Прийти к чему-нибудь разумному у них не получилось, и больше они к этой теме не возвращались. Одного разговора оказалось достаточно, чтобы понять одну простую истину — в свои тридцать Сяо Чжань так и не определился, ради чего хочет жить.       Дни до отъезда Ибо почему-то проходили слишком быстро, хотелось растянуть их, сделать больше, напихать в сутки ещё несколько часов, лишь бы они никогда не заканчивались, но сделать это было невозможно. Они летели со скоростью света, отсчитывая последние счастливые мгновения.       Пятого числа Ибо стал чемпионом мира. Шестого — целовал его в губы прямо на лавочке в скрытом сумерками парке, изредка прерываясь на тихий шёпот.       Между ними всё было как обычно: они, несмотря на холод, продолжали неспешно прогуливаться по улицам, пили что-нибудь горячее и ехали домой. Там принимали душ, смотрели телевизор и изредка занимались сексом — если было настроение. Всё как всегда, разница лишь в том, что каждое их действие было покрыто налётом горечи и пропитано кислым вкусом близившейся разлуки.       В последний их день, девятнадцатого декабря, они долго целовались прямо в ресторане. Ибо подхватил его под бёдра, усадил на стол и не отлипал до тех пор, пока у них не начало саднить губы. Домой они поехали раньше, так и не закончив уборку.       Глубокой ночью, разморено дыша, Ибо снова вернулся к их неоконченному разговору. Он обнимал его поперёк талии, прижимал к себе и тыкался холодным носом в шею, как кот, желавший выпросить немного ласки. А Сяо Чжань лежал спиной на мягком матрасе, перебирал в пальцах его короткие волосы и отказывался верить в то, что уже завтра всего этого у него не будет.       Или будет?       — Они согласны взять тебя в пресс-центр, — голос Ибо, глубокий и мягкий, словно пробирался к нему сквозь вакуум, и Сяо Чжань мог лишь вылавливать жалкие обрывки, цепляясь за них так, словно от этого зависела вся его жизнь. — Платят хорошо, это же Ямаха, поэтому сможешь помогать родителям, раз уж не хочешь, чтобы я в это лез. И не думай, что я наплевал на твои слова и пошёл куда-то о чём-то просить, нет, они сами сказали, что ищут нового человека, а у меня было кого посоветовать. В любом случае, последнее слово за тобой, Чжань-гэ. Я не давлю и приму любой твой выбор, каким бы он ни был. Но они согласны ждать только до нового года, так что с ответом, наверное, всё-таки придётся поторопиться.       Больше он ничего не говорил. Улыбнулся, смахнул с его глаз чёлку и, коснувшись влажным поцелуем плеча, уснул. Теперь Сяо Чжань остался наедине со своими мыслями и со своими тараканами.       Любой другой на его месте наверняка принял бы это предложение, не сомневаясь ни капли, но наравне с радостью его почему-то съедал и страх. Он боялся, что родители всё равно не поймут, боялся, что большим боссам из Ямахи его кандидатура всё же покажется неподходящей, боялся, что Пекин, остававшийся долгие годы лишь далёкой мечтой, на самом деле не примет его — пережуёт и выплюнет, оставив ни с чем. Но больше всего он боялся, что у них с Ибо в итоге ничего не получится. Их роман начался спонтанно, вспыхнул, как пламя спички, которую чиркнули о покрытый серой бок картонного коробка. Он горел, сопротивляясь ветру и дождевым каплям, но рано или поздно всё равно должен был потухнуть — древесина медленно, но верно сгорала, превращаясь в пепел. И они знали об этом. Дышали друг другом и моментами, проведёнными рядом, потому что знали, что эти моменты не вечны, им суждено будет закончиться, нравится им это или нет. Но что если в долгосрочной перспективе их чувства затрещат по швам? Что если быть с Ибо здесь, в Чунцине, и быть с Ибо там, в Пекине, — это абсолютно разные вещи? Что если в один прекрасный момент он откроет глаза посреди ночи и поймёт, что его больше не любят, да и он, в общем-то, не особо пылает любовью в ответ?       Эти мысли пугали и вызывали тревогу. Рациональная часть его сознания твердила, что мир от этого не рухнет, люди сходятся и расходятся, не всем суждено быть вместе до конца дней, но глупое сердце, успевшее так сильно привязаться, гнуло совсем другую линию.       Так прошла вся ночь — заснуть у него не получилось. Руки било дрожью, а на лицо ползла улыбка, стоило ему хотя бы на секунду представить ту жизнь, которая могла бы у него быть, — только скажи «да» и позволь себе наконец-то поставить точку. Но не метаться между двух огней всё равно не получалось, и он метался, пока не наступило утро.       Солнечные лучи пробрались в комнату, минуя тонкие занавески. Они играли переливами на светлом паркете, путались в мебели и аккуратными пятнами ложились прямо на бархатистую кожу Ибо. Сяо Чжань улыбнулся и с трудом удержался, чтобы не погладить его по обнажённому плечу. Он спокойно спал, дёргая ресницами, и отвести от него взгляд почему-то было невозможно. Сяо Чжаню хотелось смотреть и смотреть, и он без удивления для себя осознал вдруг, что хочет, чтобы так было всегда. Хочет просыпаться по утрам, переворачиваться на другой бок и видеть рядом Ибо. Или, быть может, чувствовать на себе тяжесть его веса — руку, ногу, да хоть всё тело. Он даже согласен открывать глаза позже, после него, просыпаясь от влажных поцелуев и крепких объятий. Что угодно, лишь бы с Ибо в одной кровати.       И именно это простое осознание смогло стать для него последней точкой.       Рука сама потянулась к телефону. Он почти разрядился, но всё ещё работал.       Сайт авиакомпании был слишком ярким и пестрил ненужной информацией, которая абсолютно точно была полезна для других посетителей, но для него не представляла ровным счётом никакой ценности. Его волновали лишь две графы: «направление» и «дата».       Подходящий билет нашёлся на двадцать пятое. Были и другие, конечно, но собраться и объясниться с родителями раньше он точно не успеет.       Палец в нерешительности замер над экраном. Глаза сверлили расплывчатое без дополнительных диоптрий «забронировать».       Сяо Чжань не знал, считал ли Ибо католическое Рождество праздником, но подарок, наверное, ему всё же придётся получить.