Rest in peace, partner.

Закрой глаза. Что ты видишь? То, как бежишь впереди всего на свете, стремясь раскрыть сразу все преступления, которые из тени массивных панелек сотворил Петербург? Или же то, как мы сидели с тобой на этом самом диване, пока я с аппетитом уминал лучшее творение человечества, а ты с горящими глазами говорил об очередном деле? Хотя сомневаюсь, что второе, потому что с чего бы мне фигурировать в твоих мыслях? Передо мной пыльная стеклянная ваза, которая три мгновения назад лежала грудой осколков. Вернее, не лежала, конечно, а лишь в моем четком плане-воображении была грохнута об пол с такой силой, что и без того растресканная плитка бы покрылась еще больше сетью трещин-паутинок, расколовшись на частички. Так, как пишут смазливые романы, разбивается и сердце. Я не читал их, но Юля, иногда отходя от своей твердой позиции сильной и независимой, тайком глотала их, сидя в кресле вечером. Она думает, что я не видел, но я даже открывал одну из таких книжонок однажды. Оттуда, кстати, и вычитал. Забавно. Я многое хотел тебе сказать. О двенадцати холодильниках, о «Золотом драконе», о маленькой церквушке в таком же маленьком дворе. О том, что, возможно, не на Юлю я на той крыше смотрел т а к. На тебя. Я так многое не успел. Скажи мне, когда каждый продуманный шаг внезапно перестал помогать, когда холодный расчет, помноженный на доходящее до крайности горячее безрассудство, не приблизил меня ни на миллиметр к тому, чтобы справиться? Как мне жить с этим? С тем, что ты так не узнал многого, с тем, что я был в нескольких десятках километров от того места, где действительно должен был быть, с… Одиночеством? Черт, откуда вообще я знаю такие слова? Миллион вопросов. Так несвойственно для меня. Сейчас я надену свою кепку, куртку. Дойду до Юли. Она будет прекрасна даже в черном платье, даже с размазанным макияжем, но это все лишь пустая оболочка. Она вся пустая сейчас. Как и я. Мы сходим на это официальное до скрежета зубов мероприятие. Скажем, возможно, несколько слов. А потом я своими руками застрелю тех, кто сделал это. Я переступлю ту гребанную черту, о которой ты твердил, но сейчас это благое дело. Порой я начинаю думать, что Разумовский не был так уж и неправ. Но все это будет чуть позже. А пока… Покойся с миром, Дима Дубин. Напарник.