And all your scars

      Рыжему бы девчонку. Добрую, мягкую, чутка ебанутую. Чё-т в этом духе. Чтоб можно было с ней и в школе в сад ботанический, и на другой конец города на метро хуячить, и в падике семки грызть, и на крыше газировку пить. Миленькую, с светлыми волосами, пушистыми ресницами и юбкой ниже колен. Чтобы любила музыку и дождик. И чтобы Рыжий мог её на руках таскать, всякие цветочки там дарить. Чтобы грела, когда он замёрзнет или че-т в этом роде.       Идеальную, короч.       Однако эта хуйня в его голове, все эти серотонины, протеины и прочие демоны из какой-то компьютерной игры с заклинаниями на латинском сказали «мы по съебам» не из-за милашки с великолепными белоснежными локонами и голубыми глазами. А из-за Хэ Тяня.       И это выводит из себя получше шуточек Цзяня.       Хэ Тянь же вообще, вообще блять… Таракан ебучий, Шань без понятия, как можно оскорбить человека с той силой, с которой мажор заслуживает. Это мразь с невъебенной красотой, будто бы с картинки сошла или с обложки журнала, внутри насквозь гнилая и мерзкая. Он уебок, уебок с головы до ног, пропитанный своим мерзким блядством и вседозволенностью. Он просто сэндвич с идиотским сыром!       Но странной хуйне, которая запускает гормоны в башке, отягощающее поебать на все недостатки Тяня. Она их не видит, упорно игнорирует, а может просто шлёт нахуй.       Зато эта мразь где-то внутри Мо прекрасно, сука, лицезреет идеальное светлое, как у вампира, лицо Хэ (порой Шаню кажется, что этот тип будет светиться под прямыми лучами солнца). Видит его смазливые огромные угольные глаза, обрамлённые ресницами ещё темнее этого цвета, хотя такого вроде не бывает. Смотрит на его беспечную счастливую лыбу (с той блядской не работает), на рельефные мышцы и кубики пресса, на сильные руки, на печальное в моменты грусти лицо, слышит этот пронизывающий и заставляющий, кажется, каждую клеточку тела ерзать и стонать, как в рисованной порнухе, шепот прямо в ухо. И начинает ебашить гормонами так, что Шаню крышу, нахуй, сносит. Эти дурацкие вещества действуют на него, как идиотский наркотик, заставляют нуждаться в Тяне не меньше, чем Тянь нуждается в нем. Они заставляют бесцельно улыбаться или просто охуевать с того, какие же у Хэ всё-таки мягкие волосы, как ебаное облако. Этот набор гормонов велит Рыжему следовать за Хэ всюду или не отпихивать, когда следует он. Они заставляют пялиться в глаза и ловить эту искру — пиздецкий огонек в глазах — которая так и орёт о том, что щас Мо Гуаньшаню будет жопа.       Это зависимость. Хэ Тянь — ебанная зависимость. Без него никуда. Без лишней дозы невозможно представить жизнь.       Именно из-за этого Рыжий по привычке каждый вечер приходит в залитые светом элитные многоэтажки, хуячит на лифте почти на последний этаж и с ноги заваливается в пустую хату Тяня, ибо нехуй с ним церемонится.       Огромная зала в тенях и последних ярких отблесках солнца. По полу стелятся красочным ковром золотой, огненно-рыжий, алый. От каждого малейшего предмета, будь то диван или потрепанное шмотье Рыжего, бежит длинная-длинная тень причудливой формы.       Рабочее место Шаня погружено во тьму.       Маленький стол в углу кухни, плита, чайник, развалившиеся, как цари в хоромах, продукты на полках — всё это утопает в темно-сером или чёрном-чёрном, пока Мо, стряхивая оставшиеся брызги с рук, включает маленькую лампу над столиком и комната на пару секунд теряется в оглушительной вспышке света. Затем рыжий краем глаза оглядывает преобразившийся стол и все остальные предметы мебели в приглушенных тонах и с хмурой рожей начинает готовить. Всё как всегда, ничего лишнего.       Тянь как обычно молчалив. В такие моменты им словно похуй друг на друга. Будто бы это совершенно нормально. Будто бы они всю жизнь так: живут в одной пустой квартире, приходят туда в то время, когда нормальные люди уже спят, и заняты своими хлопотами. Словно они братья или супруги.       Шань готовит, Тянь ошивается рядом, ожидая своего часа. Рыжий ни за какие коврижки не пустит его близко к кухне, у него уже сформировалось более чем точное представление о кулинарных талантах Хэ: рукожоп на кухне, рукожоп по жизни.       Кастрюля с тушеной говядиной блестит в лиловых и мягко-розовых красках заката. Внутри от осторожных помешиваний бурлит варево, от которого аромат разносится по всей квартире и придаёт ей обжитый вид, или уют.       Над ухом тихо свистит чайник. Единственное, что умеет готовить Тянь, это чай. И надо отдать ему должное, чай просто охуительный. И рыжий прекрасно понимает, что это не Хэ такой умелец на кнопочку нажать и листья заварить, а потом процедить, а марка чая пиздец дорогая, но всё равно — вкусно. И горячо.       Чай льётся по горлу, обжигая стенки и язык. По зубам бегут языки боли, будто пламени, и потом приходит блаженство вкуса. Первую чашку Рыжий всегда выпивает в два огромных и болезненных глотка. А потом щурится как довольный кот. Невъебенно вкусно.       Тянь ухмыляется, поглощая рагу, и переворачивает страницу книжки. Шань даже не смотрит, че он там читает. Если человек ебанутый, то он ебанутый, и нечего в это лезть. Адекватные люди учебники просто так не читают.       Перед глазами на полу разложены хаотичными схемами учебники и тетради. На листах около Рыжего засохшие и свежие пятна чая. У листочков Тяня загнуты края. Дурацкая привычка.       Мо смотрит на оголенную спину Хэ. Гормоны опять давят на газы и сносят башню. Ну вот нахуя тебе майки, чё не одеваешься после душа.       Вся спина Тяня в шрамах. Какие-то длиннее, какие-то уже, какие-то почти не видны, другие наоборот слишком яркие и глубокие. Лопатки вообще в красных полосах — Хэ ловит дикий кайф, когда ему чешут спину (ага, угадайте, кто обычно выполняет роль чесалки).       Шань невольно облизывается, глядя на хаос линий на светлой спине Тяня. Огладить бы каждый из них. Или хотя бы обвести. Маркером. Чёрным.       Рыжий из тех, у кого руки работают быстрее головы. Фломик оказывается в руке быстрее, чем он успевает подумать «Блядь».       Тянь слегка дёргает плечом, когда Шань прикасается. Тихо и быстро усмехается, словно подтверждая свою правоту — «Я так и знал, что ты это сделаешь». Но в целом не возражает.       Мо обводит каждую полоску, соединяет их в единую схему, карту. Приводит полнейший хаос в порядок и наслаждается этим. Мо чувствует себя первооткрывателем, астрономом из прошлого, который придумал все эти созвездия на карте звёздного неба.       Ага, он точно ебанутый.       Через пять минут спина Тяня исчиркана до отказа, а Рыжий видит чёткий план в бардаке линий и цвета. Чёрный и красный (кое-что Шань специально обводил ногтем для контраста).       — Закончил? — Хэ оборачивается от книги, выхватывая маркер. —Моя очередь.       Тянь стаскивает с него верх пижамы и любуется россыпью веснушек на плечах и лопатках. Шань пытается отчаянно матерится и отбиваться.       — Не отказывай мне в удовольствии~       Тянь цыкает на ухо, от чего то мгновенно загорается алым, и ставит первую точку. По Рыжему опасным ядом расползается похуизм на все, что с ним творят. Очередные фокусы дурацких гормонов — фактически полное повиновение Тяню.       Спустя минуты три на лопатке и плече Шаня красуется какой-то рисунок, который тот не сможет увидеть, а Тянь щёлкает камерой.       — Смотри, какая прелесть. Я могу идти в тату-мастера.       Шаня на миг ослепляет яркость экрана. На том красуется кривое сердце и стрела до плеча. Блядь, и он на это столько времени угробил. Вот же долбоящер.       — Ты долбоеб, — Мо отключает экран и спихивает с себя руки Тяня. — Где моя кофта? — Шань недовольно оглядывается вокруг в поисках одежды. Тянь хватает его поперёк живота и поднимает в воздух.       — Да ладно, разве тебе на неё не наплевать? — Парирует Хэ, не обращая внимания на удары по спине, и проносит Рыжего в холодную спальню. Любит же окна пооткрывать, дерьма кусок.       — Завтра найдём, — обещает Хэ, бережно опуская его на кровать.       Обычно Шань спит в пижаме. Обычно, которое было дома в крохотной квартирке с ебущимися за стеной соседями. У Тяня все обычное — автоматически скучное, а мир переворачивается с ног на голову.       Рыжий стягивает штаны, оставаясь в ярко-жёлтых боксерах, и прячется сразу под двумя одеялами. У него здесь свои привилегии.       Тянь кидает одежду в угол и залезает к Шаню, прижимаясь со всей дури. Из Рыжего вылетают остатки воздуха и тепла. Не сильно, блять, приятно, когда к тебе жмётся ледяная глыба.       Мо засовывает ступни между коленями Тяня. Так теплее. Хэ укладывает голову на плечо.       Спустя несколько минут становится тепло и ебуче уютно.       Они лежат в кромешной тьме. Тянь водит пальцем по сердцу на лопатке. От прикосновений по спине и плечам бежит табун мурашек. Шань еле-еле открывает слипшиеся от желания спать вечность глаза и щурится.       Должен ли он что-то отвечать на это? Наверное нет. Тянь из тех людей, которым со словами только сложнее. Они ему просто нахуй не сдались. Он и так все наверняка прекрасно понимает, не тупой.       Рыжий поворачивается к нему лицом. Сухие губы едва ли касаются кончика чужого носа, предварительно сдувая черную прядь. Шань краснеет и лыбится как полный идиот.       Не сдались ему нахуй никакие девчонки.       Ему и с Тянем невъебенно хорошо.       А ещё он греет.