babe, we're not alike

      Чимин кусает нежно-розовую трубочку, периодически потягивая свой милкшейк и смотря чаще в сторону окна, пока Чонгук вертит деревянными шпажками с токпокки и сосисками, окуная в острый соус.       Чимин знал, что когда-нибудь дойдет до такого, потому что невозможно иначе; иначе для них не существует — лишь короткие обрывки связывающих концов, что чудом крепко образовывали узел. Неприятный узел. Тот, что не дает свободно дышать, стягивая настолько, что вот-вот — и настанет глубокая эйфория на грани смерти. Чимин любит эйфорию, а Чонгук — то самое проявление этой эйфории, от которой бы сбежать и забыть на остаток лет жизни, но нет: держит на привязи, темным омутом в глазах заставляя находиться в напряжении от неизвестного будущего.       Чимин привык планировать, Чонгук — жить одним днем.       И сейчас он думает о том, что милкшейку не хватает черники, а Чонгуку — честности перед самим собой, скрещивая руки на груди и облокачиваясь на спину кожаного дивана. Ему кажется это абсурдным, ведь их первый раз здесь нельзя забыть, а последний — уж тем более будет невозможно, но Чон категоричен в заведениях, а Пак просто уступает, не желая новых, настолько бесполезных и утомляющих конфликтов.       «Почему ты так уверен, что не получится?»       «Я вижу по «нам», которого не существует и, по идее, не должно существовать».       Чонгук приподнимает уголки губ от ироничности сказанного, зарываясь пятерней в высветленные волосы, пока Чимин давит в себе улыбку с возникающим на кончике языка «но мне нравится твой блонд», что обещает быть началом нечто ужасного и крайне невероятного, как сладкий чили соус: такой обжигающий, приносящий легкую боль на вкусовые рецепторы и потрясающее послевкусие. Брюнету страшно, что Чон Чонгук весь из себя «сладкий чили соус», способный вызвать привыкание без возможности реабилитации и замены каким-нибудь «сырным» или «медово-горчичным», идеально подходящим под Пак Чимина.       «Дай мне шанс… один шанс нам! Клянусь, не пожалеешь».       Чимин прикусывает изнутри щеку, потягивая бананово-черничный милкшейк под усмехающийся взгляд младшего; тот самый взгляд, которым охотник одаривает свою жертву, готовясь вот-вот поймать её в клетку, а дальше — сюрприз. (Позже Пак узнает: Чонгук обожает молочные коктейли с бананом, как и банановое молоко, Чимин же — чернику в любом её проявлении. «Это ни больше ни меньше глупая случайность»)       «Хорошо, я дам тебе первый и последний шанс, — он задумчиво тянет, пока Чонгук ставит локти на стол и ждет продолжения; Чимин навязчиво себе повторяет в уме, как какую-то мантру, что нельзя пялиться на наполовину зататуированную руку — неловко и непозволительно. — На счет три мы ответим одновременно на вопрос. Я слышал, что по банальным вкусам можно определить типаж людей, так что вот: какой твой любимый вкус мороженого?»       «Три».       «Два».       «Один».       «Ванильное с грушей».       «Мятное с шоколадной крошкой».       «Что? Что ты сейчас сказал?»       «Ванильное с грушей и шоколадом».       Чимин наконец-то улыбается — улыбается так, что из-за этого может ослепнуть какой-то там Чонгук, на минуту повисший от подобного вида. И нет, Пак Чимин совершенно не рад, ведь ироничность так и прет из него, ядом собираясь выплевываться, лишь бы этот несуразный день подошел к концу. И на кой черт он решил выступить сегодня в центральной части Сеула?       «Нет, не ври. Какое ты только что выдал?»       «Я же сказал тебе, хен».       «О нет, знаешь что? Это конец, определенно».       Чимин хлопает аккуратно по столу и смеется из-за произошедшей тупости, потому что с самого первого взгляда было понятно: Пак Чимин и Чон Чонгук не должны были увидеть друг друга. Они не должны вообще существовать в одной реальности, которая действительно решила подшутить над старшим, ведь блондин все воспринимает так, будто это Божья благодать за потраченные нервы на три курса геймдизайна с фотографическим факультативом. Чон Чонгук просто улыбается, желая схватит хена за небольшие ладони и повести по самым красивым местам, в которых он хочет уже сейчас оставить памятные поцелуи на белых, как любимое молоко, щеках и розовых, таких засахаренных, напоминающих сахарную вату, губах.       «Нет, погоди…»       «Чек! Принесите чек, пожалуйста!»       Хватает он за рукав официанта, негромко прося, а после переводит взгляд на Чона, кусающего собственные губы от приподнятых уголков, так как лицо больше не может сохранять такую мимику. Чимин-хен слишком милый, чтобы противиться желанию сиять и восхищаться какой-то своеобразной… детскостью, хоть он и старше всего на каких-то два года.       «Стой, просто смотри…»       Чимин показушно громко вздыхает, из-за чего Чонгук слабо смеется и сдувает упавшую прядь волос на глаза; думает, что младший какой-то… слащавый для него, хотя на деле слишком напористый и дьявольски привлекательный в своей безразмерной клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Ещё чуть-чуть — и Пак будет вновь свободен, вдыхая полные легкие свежего воздуха с выхлопными газами, а не какие-то дорогие духи с приятным ароматом персика и кислинки грейпфрута, из-за которых хочется задохнуться, утопая в эйфории недозволенного. Осталась такая малость.       «Это ты, — он берет в одну руку солонку, слегка потряхивая ею, а в другую — перечницу, смотря с некой нежностью на вещи с разными вкусами, — а это я…»       Чимин поправляет джинсовку на себе с легким смешком, чтобы после удобнее поставить локоть на стол и прижать указательный палец к губам, ведь почему-то смеяться в данной ситуации столь не красиво. У него дикое ощущение, что подобный жест может обидеть младшего и разрушить нечто, чему надо говорить «нет», или «ни за что», или «ни в коем случае», или «прощай».       «И на первый взгляд кажется, что мы вообще никак не совместимы, но другие знают… — Чон смотрит прямо в глаза Паку, затаивая дыхание с любовью, отдающей блеском на радужке, — мы принадлежим друг другу».       Чимин приподнимает заинтересованно бровь, пока Чонгук продолжает расплавлять его ледяную крепость своими словами, невидимыми касаниями передавая все тепло, приятный жар, настоящее пекло с мягкостью на дне, как новая перина, купленная Паком несколько дней назад в его съемную квартиру.       Чимин так и не двигается с места, когда приносят чек.       Чимин так и до сих пор не понимает: купился он на все это — то, что сейчас происходит — из-за трепетных слов, заскользивших в самую душу, или потому, что ему было интересно увидеть все собственными глазами: куда оно могло привести (хотя каждый знал) и что дать вопреки такой несовместимости. Противоположности притягиваются, да? Бред собачий, на который Пак Чимин больше не поведется, бросая короткие взгляды на парня перед собой со слегка отросшими волосами с ядреным фиолетовым оттенком, в свободной рубашке с парой расстегнутых пуговиц, оголяющих четкие ключицы, и кожанке чуть больше его собственного размера поверх; на того, кто без интереса крутит шпажки с едой, все ещё смотря на Пака так, словно от него зависит все: будет ли существовать вселенная, будет ли воздух настолько потребным, будет ли существовать завтра для них.       И Чонгук думает о том, что еде не хватает остроты и омука*, а Чимину — больше лилового оттенка в высветленных волосах, напоминающих колосья пшеницы: такие светлые и слегка грубоватые из-за многочисленного осветления, но все ещё с приятным ванильным запахом, так похожим на его любимое мороженое.       Чонгук считает, что нет ни одного человека, который смог бы быть наравне с блондином, но Пак лишь отмахивается рукой и тихо щебечет: «Ты заблуждаешься, а ещё от тебя разит самгепсалем и соджу, поэтому прими душ и почисти зубы, Гуки». Он, смеясь, оставляет звонкий поцелуй на щеке и уходит в ванную, а Пак устало выдыхает и качает головой, потому что знает: младший не льстит ему — идет конкретно напролом, чего Чимин старается избегать, ведь когда настанет конец — больнее будет вдвое.       Чонгук больше фантазер, благодаря чему у него выходили самые наилучшие проекты в университетское время, да и сейчас компания за радость слушает предложения парня; Чимин — реалист до боли в пояснице и судорогах в икроножных мышцах, поэтому здраво расценивает каждый шанс, предоставляемый для него в качестве подарка за упорные старания и противоречия жизни с именем «Чон Чонгук». То, что живут они в одной вселенной, — все ещё злобная шутка самой судьбы, как повторяет в подкорке мозга танцор, просматривая полароидные фотографии с совместной поездки в Токио. Он улыбается маленькому картриджу, на котором навечно изображен поцелуй со вкусом вишневой кока-колы, прохладного вечернего воздуха с ароматом сладко-соленого попкорна и фейерверком на заднем фоне с большим колесом обозрения. А после выпивает залпом стакан вина, ведь Чонгук где-то шляется по мегаполису со злобой в подсознании и болью в сердце и мокнет под дождем, отключив свой телефон, если тот, конечно, не разрядился.       Чимин лишь приподнимает уголок губ, смотря в окно, потому что он до сих пор не понимает, как они смогли быть вместе два года; как смогли пройти через все это, чтобы оказаться в той самой точке отсчета — там, где он мартовским днем позволил заплатить за себя и повезти к «фонтану Радуги»**, чтобы скрестить мизинчики с самым глупым, до нелепого детским, но таким… настоящим и искренним «я клянусь, что мы будем идеальными противоположностями». Чимин идиот, который замерз ради этой красоты, получив в качестве подарка чересчур теплые объятия, которые никогда раньше не испытывал; позволил каждой клеточкой впитать персик с грейпфрутом и скривиться от привкуса острых токпокки с сосисками на собственных губах, пока Чон расплавлялся от бананово-черничного послевкусия. «Прости, я забыл жвачку взять с собой. Никак не думал, что придется сегодня целоваться с милым хеном».       Чимин смотрит в окно и думает, что квартира принесет только боль, а вещей Чона слишком много; Чонгук смотрит на столики по соседству и думает, что ещё есть тысяча мест, куда он обязан свозить Пака, но чуть позже. Когда все устаканится.       Они оба помнят тот день, когда переехали в студию с панорамными окнами недалеко от центра, находящуюся практически на самом верху высотки. Чимин прекрасно знает: Чонгук не любит такие яркие квартиры, ведь ложится спать позже полуночи — чаще всего, — привыкнув зашторивать все, что возможно; просыпаться от солнечного света — последнее, чего хочет младший в свой заключительный университетский год. Чонгук прекрасно помнит: Чимин обожает невероятные виды на Сеул, мечтая о квартире с панорамными окнами и стараясь на неё накопить с официальной работой в школе танцев и подработкой в книжном магазине, расположенном недалеко от старой съемной квартиры. Он идет на уступки, а Пак крепко обнимает за талию, скрывая улыбку в крепкой грудной клетке младшего под тканью брендовой футболки, и соглашается, что Чон будет зашторивать окна ночью.       Квартплату они делят пополам, а в мае Чимин получает предложение от крупной хореографической студии, соглашаясь под строгостью Чонгука с непоколебимым «даже не вздумай отказать». «Как ты смеешься так говорить со своим хеном?». «Так же, как когда-то потребовал у тебя дать мне шанс». Пак возмущенно поджимает губы и закатывает глаза, уходя в сторону кухни, чтобы позвонить и принять предложение, а Чон довольно усмехается и смотрит в пол, ведь Чимин все такой же: своеобразно детский и уютный, старающийся унять любой воздвигаемый конфликт.       А ещё не увольняется в книжном магазине — хоть денег у него теперь достаточно с зарплаты, — потому что у младшего последний месяц преддипломной практики, на которую он убивает практически каждый свой день, срываясь на любой мелочи. Чимин знает, как это сложно, поэтому дает ему шанс покоя и нужного одиночества, беря вечерние смены допоздна; Чонгук, без всякого удивления, даже не звонит, лишь благодарственно с глубоким сожалением смотря на брюнета и оставляя легкий перекус с черничным милкшейком на столе. Пак Чимин не думает возмущаться, потому что раньше, как и сейчас, ему нравились тихие вечера в небольшом магазинчике, читая какой-нибудь интересный детектив и помогая в консультации нечастым покупателям — тем, кто так же, как он, любит занимать себя за книгой и погружаться в иной мир, в котором до сих пор нет Чон Чонгука. А ещё Пак Чимин рад, что кареглазый из-за серьезной практики забывает про свои любимые бутылочки соджу и вина, с головой погружаясь в учебу; однако поздно вечером, когда брюнет видит десятый сон, — как думает Чимин, умиляясь виду, — он аккуратно ложится рядом, досадно и тихо вздыхая, ведь не хватает тех жарких объятий поперек талии и трепетных поцелуев вдоль шейных позвонков. Чонгук наутро, пока ещё старший спит, оставляет невесомый поцелуй в лоб и с шепотом «прости меня и подожди ещё немного» уходит на учебу.       Позже Чимин удивляется, как Чонгук может мерзнуть, будучи таким крепким и «весь из себя дьявольски горячий выпускник», забавно утопая в безразмерной толстовке и стуча зубами с недовольным видом, который был обращен его парню; Пак может и любит посмеяться с нелепости младшего, но осторожно прислоняет ладонь к его лбу, осознавая: его золотой мальчик подхватил простуду, хоть и холодно ему довольно часто. Он приносит жаропонижающее и берет отгул на пару дней, звоня Юнги, ведь тот знает, как приготовить лечебный суп, не спалив одновременно кухню, и случайно не убить своей стряпней дорогого человека.       «Ты такой безнадежный, в курсе, Чимин?»       «Спасибо за воодушевляющие слова, хен, но можешь начать мне диктовать рецепт или черт его что-нибудь, пока я не успел включить плиту».       Вечером Чон, получая свою заветную порцию супа, на которую ушло более двух часов, блаженно прикрывает глаза и серьезно заявляет, что в этом виноват Пак; ведь он любит спать с включенным кондиционером, чтобы не было так душно, но забывает о том, как сильно замерзает Чон. Чимин удивленно на него смотрит и всю ночь напролет обнимает крепко, согревая, чтобы искупить свою вину и получить свою порцию мягкого и беззащитного Чонгука. В тот момент он серьезно задумывается о том, насколько они разные, не смыкая глаз, потому что будущее начинает пугать сильнее, а навязчивое «не ошибся ли ты часом?» бьет в самые мозги.       Чимин максимально старается сдержать себя от назревающего конфликта, но терпеть подвыпившего младшего пару раз в неделю не может; и нет, Пак Чимин совсем не монах, чтобы отказываться от алкоголя, но в отличие от Чона старается значительно реже. Ему честно не нравится податливый и настолько ласковый из-за влитого соджу брюнет, но именно в такие моменты приходится укладывать его на кровать с дикой усталостью после поздних тренировок перед фестивалем и звонить старшим, чтобы они приехали. Намджун и Юнги сочувствующе смотрят на донсэна, облокачиваясь на кухонные тумбы и предлагая стаканчик с любимым кофе, который Чимин любезно принимает, потому что осознает: всю ночь, вероятно, ему придется возиться с младшим, думая где-то на подкорке мозга, что это что-то вроде «переходного возраста», когда Чонгуку хочется повеселиться после тяжкой университетской жизни. По крайней мере, он так надеется, иначе хрустальный звоночек, который бил ещё с марта, сорвется с крючка, падая на дорогой паркет и вдребезги разбиваясь. Чон клянется, что перестанет так напиваться, а Пак знает: он сдерживает свои клятвы всегда.       Эйфорией тянет тот факт, что фотографировать — их любимое совместное дело, только вот Чимин любит полароидные; Чонгук — цифровые. Пак искренне улыбается, когда смотрит на маленькие картриджи, оставившие в себе моменты счастья, которые бы он ни на что не променял; мягко проводит кончиками пальцев по каждому снимку, ведь они до сих пор в себе несут настоящие чувства и эмоции, что запечатлены старым полароидом, отданным родителями за успехи в школьное время. Чимин кусает нижнюю губу, восхищаясь их совместными воспоминаниями с друзьями и без, а Чонгук влюблен без ума в съемку старшего с солнечными лучами и морским бризом (и Пак об этом узнает значительно позже).       Эйфория поглощает, а Чимин качает головой и пытается выкинуть последние ссоры из головы, так как сил больше нет — молчание губительно, а напряжение растет буквально везде: там, где оно не имеет место быть. Он приходит во время обеденного перерыва в студию хенов, разваливаясь на удобнейшем диване с натуральной кожей и характерным скрипом, и ставит на кофейный столик подложку с тремя стаканчиками, купленными по пути сюда. Оба без слов понимают, в чем дело, поэтому Юнги продолжает дальше сводить биты, изредка вставляя свои пять копеек, пока Намджун полностью выслушивает и поддерживает разговор. Чимин устал. Об этом знает каждый — и Чонгук в том числе, в такой же перерыв сидя в кафе Джина и высказываясь своим хенам.       Чимин и Чонгук просто слишком разные — настолько противоположности, что идеальны друг с другом, опустошая либо за раз, либо постепенно. Это, должно быть, губительно.       Чимин слабо стучит пальцами по столу и выдыхает, когда последняя капля милкшейка сладостно стекает в желудок, а за окном характерно гремит из-за скорой грозы; иронично думает, что это чересчур подходит под них, потому что не бывает грома без грозы — нет и Чонгука без Чимина. Однако сам Чимин все ещё надеется, что может существовать без въевшегося под кожей Чона, чем-то напоминая его полностью забитый рукав, в процессе чего блондин был рядом и внутренне радовался за счастливое лицо младшего. Он вспоминает, как Чонгук воодушевленно рассказывал о своей мечте, расписывая каждый эскиз и показывая место, где хочет набить то или иное тату; как Чонгук шептал где-то в районе ключицы, что набьет дорогую хену ветку черники, оставляя собственную метку на все той же молочной коже с ароматом бананового геля.       Они настолько разные, что до противного смешно, а Чимин вздыхает и старательно вываливает почти полную пачку фиолетовой краски на волосы младшего, потому что тому захотелось покраситься дома. И, видимо, помучить Пака, который действительно переборщил с количеством, из-за чего вышло нечто ультра яркое, чем-то напоминающее баклажан. Чонгук передает невероятную мимику, пока блондин старается крайне не заржать, но после довольно смотрит в отражение с восхищенным взглядом хена. Чимин думает, что серьезно нужна пауза или конец, когда его челку пытаются сделать с лиловым переходом его собственный парень с именем Чон Чонгук, что до сих пор эхом отдает где-то в затылке. На самом деле, им действительно нужен отдых, потому что невозможно поругаться в тот же день, когда тебе хорошо, — странно и пугающе очевидно: Чимин знал предполагаемый исход ещё тем мартом, но не готовился к боли вдвое сильнее.       — Ты уверен в этом?       — Я уверен на двести процентов, — и был уверен ещё тем мартом — не дополняет, но прекрасно знает: Чонгук сам догадается, ведь он смышленый парень. Чимин смотрит лишь на стакан, потому что труднее будет отказать, как не смог сделать этого тогда — купился на трепетность и риск, вызванный адреналином от такого кромешного беспорядка в его жизни с именем «Чон Чонгук». Ведь Чон Чонгук — эйфория и дисфория в одном лице, так громко отзываясь раскатом грома на пасмурном небе.       Чимин лишь мечтает о том, что вновь осветлит свою челку, потому что хочет освободиться хотя бы физически, не ощущая родных касаний и приевшихся конфликтов, которые не должны устраивать никак.       Чимин лишь хочет немного порядка в своей жизни, поэтому ему нужен этот отдых, и Чонгуку он нужен, хоть тот не признает; знает, что когда они будут отдельно, то Чон сам поймет, что «они» — собственная зависимость, от которой одновременно хорошо и плохо.       Поэтому Чимин без слов поднимается, оставляя несколько купюр за себя, и идет на выход, даже не кидая взгляд на Чонгука, потому что тяжело; потому что знает: посмотрит только раз — передумает и останется, хотя сейчас этого нельзя допустить, иначе оба погибнут; потому что младший провожает его взглядом и думает о том, что пожить снова с Хоби-хеном и Тэ-хеном неплохо, но ванили с грушей и черникой будет не хватать чересчур, мечтая вновь заключить в свои объятия и показать билеты в какую-нибудь Венецию.       Чимин знает, что будет дождь, но единственный зонт оставляет Чонгуку и решает прогуляться, чтобы не видеть, как кареглазый собирает свои вещи в его (теперь) квартире. Пауза нужна — согласны оба; больно будет двум — без сомнения справедливо.       Они оба знают, что слишком идеально противоположны, чтобы любить без пауз, поэтому Чимин думает позже познакомить младшего с родителями; Чонгук решает, когда хочет сделать предложение его единственному хену.       Главное — дождаться.