Воск, клей и ты

      Он смотрел на часы десять минут назад — он считал про себя, правда — но они не сдвинулись и на миллиметр. За стеклом — штиль, пелена из дождя и ветра, вырванного с потрохами из мягкого одеяла. Его остатки нежностью бархатистой ласкают кожу, и Разумовский смотрит недоуменно на каплю крови, выцеловывающую края царапины.       Железные пики жгутся, перьями остроконечными прорезая плоть.       -Кофе мне не сделаешь?       Сергей головой кивает все еще недоуменно и в чашку сыпет пепел от прогоревших зданий и костей, кидая три с половиной ложки сахара. Горечь стынет на губах привкусом сгнивших яблок. Вода ржавая забила поры, окрасила в цвет неприятный ногти.       В кабинете не край скалы, но вакуум, и он чувствует себя ничем в пространстве между столом письменным и собой. Движения рук дерганные, в сознании заедает тихо мелодия инструментальная, перекрещиваясь со стучанием клавиатуры. Зудят кончики пальцев обледенелые, и он задевает края фарфоровые рукой. Осколки сыпятся временем на лакированный пол.       -Сделаешь мне кофе?       Сергей делает вдох по инерции — остаточной воли страха, заевшего в гранях сердца, которое стучит болью в груди трепетно, пытаясь со скалы сорваться. Он кладет в чашку могильную землю и одну ложку сахара.       Иной аромат воском выстилает внутренности, течет в пустой сосуд души в еще более пустом теле.       Он смотрит на часы десять минут назад, которые так и не наступили.       -Олег уже ушел?       Игорь кажется немного потерянным, Игорь почему-то потерянным на каждый его вопрос, жест и мотив кажется. Царапина неприятно саднит, вьется куда-то по предплечью струной натянутой. Ее звучание при каждом взмахе точно что-то классическое — он не помнит что.       -Наверное.       За окном парус разрывающийся из дождя, канатами ветра хлесткими по стеклам бьющий. Между ними тишина. Он слышит треск знакомый, рвущий на запястьях проволоку. Кровь стягивает кожу, оставляя пустынные трещины.       Игорь неловко ему улыбается.       Перья дерут глотку кашлем, обгладывают стенки. Разумовский смотрит на разбитую чашку с землей рассыпанной в растворимом кофе. Капли печалью стекают по лицу, спадая с утесов скул.       Он все еще считает секунды.       -Мне вызвать скорую?       Марго грустит — в ее голосе совсем не чувствуется интонаций. Сергей думает, что она слишком заботливая, и вытирает о длинный рукав кровь.       -Не нужно.       Игорь внимания не обращает на разбитую чашку под ногами собственными. Сергей задумчиво осматривается по сторонам, запах у кофе почему-то отвратительный: веет плесенью и жженой плотью. Хорошо, что Игорь его не пил.       Гром похож на фигурку из воска вылепленную, с глазами мутными, с клеткой рта бездонной, с блестяшками в голове мерцающими. Он бы хотел с этой тишиной уютной наедине остаться, но музыка играет безостановочно, тенор лирический пародируя капель дождя.       За эти прутья не взяться, за ними не спрятаться. Игорь не даст. Игорь не позволит. Игорь — колючая проволока на его запястьях, осколки битые любимой чашки.       -Олег часто заходит?       Разумовский думает, что к нему редко кто-либо заходит вообще. Десять минут так и не кончились, так и не начались.       -Нет. Перед тобой заходил, просил кофе, не попрощался.       Ребра, измазанные в керосине, не горят, но ждут, изнывая, когда их наконец подожгут. Ему кажется, что весь его мир неправильный. Ему кажется, что Гром, что-то знает, но говорить не собирается.       Он даже не отвечает.       На письменном столе его часть, часть разобранная его разума. Десять минут застыли именно там, и Сергей делает шаги хрупкие, ища в столе клей. Ему нужно восстановиться. Залить трещины в черепе воском.       Голос Марго напоминает ту мелодию инструментальную в жанре классики, что он забыл. Он забыл, что она спросила.       Игорю все равно, он размазывает пепел по полу.       -Как давно я пришел?       Игорь все еще потерянный. Должно быть, опять поругался с Пчелкиной. Сергею на это не все равно, и он заваривает ему кофе, кидая одну ложку пороха.       Разумовский не задумывается даже, когда отвечает.       -Десять минут назад.       Чашка разбитая в его руках снова собрана.       Дождь уныло стелется белым шумом.       Кровь не от царапин с осколков: из носа стекает по подбородку, утертая рукавом.       -Всего лишь десять?       У мелодии в голове было название, которое он не помнит, и Птица на месте Грома услужливо ему напоминает:       -Я уже давно здесь, знаешь ли.       Сергей касается стола письменного, из рук выпуская разбиваться чашку. Болезненные глаза ворона светом потусторонним сверлят все его трещины едва сошедшиеся.       Он заливал себя клеем и воском, чтобы не разделяться, но сейчас между ними метры.       Птица смеется, преграду в виде мебели не рассматривая, улыбается во весь рот разорванный.       -Что общего у ворона и письменного стола?       Разумовскому кажется, что мир в очередной раз сошел с ума, но в этот раз его тело, вымоченное в бензине, будет гореть ярко, потому что ответ на этот глупый вопрос из сказки он знает.       Птице, собственно, как обычно, от него ничего не нужно, и она пики-перья вытягивает из-под кожи.       Марго что-то просит сбивчиво.       -Ты.       Как жаль, что к нему вообще никто не заходит.