Как прекрасна любовь

      Пальцы отчаянно скребут глотку изнутри, пока их не касается что-то склизкое и теплое. Я блюю, съежившись над толчком.       Я гляжу в это месиво и вижу в нем свое отражение — и грустно и смешно. В желудке ничего не осталось, нам с ним прекрасно об этом известно, но мне мало.       Оно все еще здесь, это чувство. Я мотаю головой, нет, только не думай о бритве! Черт.       Мысль тут же пробуждает образы. Как лезвие плавно рассекает кожу на животе, будто коньки — свежий лед, как кровавые капли остаются на светлом кафеле. Я сжимаю зубы и напрягаюсь всем телом.       Нет, нельзя. Не сегодня.       Пока тело остается в моей относительной власти, мысли идут вразнос. Лезвия мало. Нужен хороший столовый нож — он входит по самую рукоять, доходя до позвоночника. Или лучше охотничий, с крюком, который резво разрывает плоть, цепляя жилы, когда его вынимаешь.       Снова противный комок в горле, в ушах шум, перед глазами красочное слайд-шоу, на котором я разными способами вспарываю себе брюшину. Все что угодно, только бы не добраться до бритвы, только бы… — Костя?..       Она находит меня таким. С красным опухшим лицом, вымазанным в соплях и слюнях, выблевавшим заботливо приготовленный ею ужин, обнимающим сидение унитаза.       Это была любовь.

***

      После концерта всегда курить хочется сильнее обычного. Знаю, мне нельзя — смолы, связки, «узелки». Но я знаю, что тур окончен и что в ближайшую неделю можно позволить себе помолчать.       Как добрался не помню, но помню, что к тому времени выкурил уже полпачки. Что делал утром тоже не помню. Наверное, заказал доставку, иначе как объяснить то, что я еще не сдох от истощения.       Ванна чистая и просторная, стоит прямо посреди комнаты, и я чувствую себя как на сцене. От этого слова все внутри меня содрогается. Приятный ли это трепет или болезный — узнаем позже.       Шрамы на животе словно крохи-личинки, трусливо жмущиеся друг к дружке. Я провожу по ним, едва касаясь, и почему-то уголки губ ползут вверх, пока взгляд не фокусируется на пальцах. Легкий тремор, оно и немудрено, а кожа истрепана и изъедена.       В глубине души мне хотелось, чтобы кто-нибудь позвонил. Дима, Даша, да хоть мошенники из «СберБанка». Я знаю, что не смог бы сказать ни слова, но, может, смог бы расплакаться.

***

Давай, соберись. Сегодня твой лучший выход! Конечно, каждый выход лучший, но этот — особенный.       Столько раз отрабатывал, а волнуюсь как в первый. Правда же дураки эти артисты.       Итак, встречайте, далеко не в первые на этой сцене с, не побоюсь этого слова, классическим этюдом «Папа Вернулся» — Константин Смольный!       Дверь резко отворяется и из темноты комнаты появляется радостная фигура. Мужчина лет тридцати пяти, лицо изрытое оспой, темные глаза и взгляд такой острый, что можно порезаться. Он поправляет воротник рубашки, и губы его растягиваются в улыбке, нарочито широкой, демонстрирующей ряд потускнелых зубов.       Тонкая женская фигура на кухне замирает с тарелкой в руках, и тут же роняет ее на пол, не в силах справиться с нахлынувшими чувствами.       В тот же момент малыш, мальчик семи лет от роду, отрывается от утренней трапезы и, завидев отца, кидается ему в объятия. — Papá! — Oui, ma douce.       Мужчина ловко подхватывает кроху и кружит с ним по кухне, и оба они заходятся радостным смехом.       Тронутая этой идиллической сценой, жена смахивает слезы кухонным полотенцем, и усталое лицо ее наконец озаряет улыбка, пусть уголки губ еще немного подрагивают от чувств.       Спустя время отец опускает ребенка и сам наклоняется к нему. — Ты так вырос. Еще чуть-чуть, и меня обгонишь!       В приступе умиления он ерошит светлые волосы, отчего мальчик морщится, но все равно тихонько смеется.       Мужчина распрямляется, во всей красе представ перед прекрасной дамой, что завороженно, почти затаив дыханье, глядит на него из угла кухонного гарнитура.       Он вальяжно подходит, и улыбка его теперь призрачная, обращена только к ней одной — женщине его жизни — и ей одной понятная.       Когда между ними остается всего шаг, он замирает, заглядывая в светлые, чуть влажные от слез глаза. Губы ее дрожат вновь, она силится что-то сказать, но крепкие руки сгребают тонкое тело, вверяя его власти. Мужчина целует ее в танце и, возвращаясь в прежнее положение, все еще сжимает нежную ладонь.       Но что же это? Почему лицо Первой Леди вновь отмечено печалью? — Мы скучали по тебе. Думали, что в этот раз…       Она не смогла договорить, отвернувшись от его пытливых глаз.       Мужчина вмиг посерьезнел. Он подозвал к себе сына и, обнимая его одной рукой, встал на колено перед женой, все еще сжимая хрупкое запястье. — Я знаю, что со мной бывает сложно. И это не ваша вина, что я такой. Но вы для меня важнее всего на свете, и я готов сделать что угодно, чтобы наверстать упущенное, ведь мы… — Семья! — кричит малыш и бросается отцу на шею.       И женщина снова не может противостоять натиску чувств. Она смотрит в его глаза, темные, как бездна, но такие родные, и в конце концов приникает к нему и ребенку.       Я слышу аплодисменты и ликующую толпу. Сердце вздрагивает. Это триумф.              Когда я открываю глаза, то вижу, что стою перед полным залом. Руки вскинуты к небу, пот хлещет с лица, грудь вздымается резко и часто, как после пробежки. Димка далеко, на сцене, хлещет воду, а я стою на узкой балконной перегородке. «И почему я не упал?». — Спасибо, Москва!       Хриплю, вода осталась на сцене. Я бы мог взять с любого стола, уверен, что они не были бы против, но мне сейчас слишком…       Я зашелся кашлем. Слишком глубоко затянулся, лежа в гребанной ванне. Вода какая-то мутная от пепла, или мне кажется, и бортики теперь в саже.       Это последняя сигарета. Но какая пачка? Черт его.       Я не хотел, но они вернулись. Они всегда возвращаются, и мне снова хочется выскрести все, что осело где-то на дне желудка. Может быть это едкие смолы, а может и что похуже.       Их взгляды — пауки, и руки — змеи; они везде. Они ждут моих мимолетных прикосновений, но и сами не прочь спровоцировать контакт. Они тянут за брюки, рубашку, хотят, чтобы я предстал для них без одежды, как элитный стриптизер. Они все заплатили, за то чтобы я был здесь, для всех, для каждого в отдельности; хотят, чтобы я отработал все до последней копейки и даже больше. Я чувствую, как кто-то гладит мой пах, пока я вышусь над ними. — Ты ведь любишь нас? — Отвечай за слова!       Они все — моя ревнивая жена с недостатком собственной идентичности. Они желают стать со мной одним целым. Я «Парфюмер». Я Гений.

Я Бог.

И я не могу отказать.       Я помню, что ей не было противно. Жалко — возможно, ведь это удел всех женщин — жалеть мужчин.       Она положила руку мне на плечо, и тихо сказала: «Ты весь дрожишь». Я и сейчас дрожу, просто она не видит.       Я знаю, что есть тот, что «нормальный», и он вернется, но пока… Он вышел покурить, как все наши блудные отцы. Тушу об себя сигарету, глухо выдыхая, и что-то отчаянное есть в этом вздохе. — Почему ты не хочешь сходить к врачу? — Потому что я — такой, и никакие врачи меня не изменят. — Неправда! Ты хороший человек. И никто не будет тебя менять, тебе просто… — Да откуда тебе знать, какой я человек?! Я сам, блять, не... — Оттуда, Кость! Три года. Три года я терплю твои сраные эмо-припадки, и мне тоже тяжело. Я устала. Я не врач, и не сиделка, и даже не покорная жена. Я люблю тебя, ты это знаешь, но у всех есть свой предел.       Я не могу плакать, но могу кричать, царапая шею и грудь.       Море рук уносит меня все дальше и дальше, попутно срывая одежду, а после кожу, сосуды, нервы, и так до самого костного мозга.       Вода льется через край, руки отчаянно сжимают горло, заставляя меня оставаться на дне.       Челюсть немеет, а легкие плавятся. Я отчаянно бьюсь с собой, содрогаясь в конвульсиях, но даже сквозь толщу вдруг слышу:

«Костя?..»

      Воздух снова врывается в легкие мощным потоком. Грудь вздымается часто и резко, как после пробежки или двухчасового концерта.       Но в проходе никто не застыл, и любовь это просто красивое слово.