Поздравляю, у вас бог

У семилетней Августины сегодня родится брат. Девочка неугомонно крутилась вокруг стула отца, сетуя, что в родильном отделении нечем заняться. Оно было таким же скучным отпечатком человеческого представления о медицинском учреждении, как и другие похожие заведения. Пронырливому носу некуда сунуться, даже цветастые плакаты на стенах и анатомические брошюры не развлекали. Блестящие глазницы камер лениво следили за каждым движением. Августина показывала им язык, но на её дерзость не следовало ни ответа, ни расплаты, так что и это быстро наскучило. Поэтому раз в пять минут девочка принималась листать своё расписание, но из-за того, что она знала его наизусть, дело не увлекало. — А у меня стоит красный, — сказала она отцу, перекидывая тёмную косу с плеча на плечо. — Сегодня, в середине дня. Как думаешь, что случится? Я потеряюсь в коридорах? Или засну от скуки и пропущу рождение братика? Красный цвет в её расписании означал, что сегодня случится что-то непредвиденное и не особо приятное. Августину раздражала такая неточность. Она радовалась, что вся её жизнь, как и у любого человека, была расписана с самого рождения, но порой не так подробно, как хотелось бы. Так, её родители точно знали, в какой день состоятся роды, а также что они будут не слишком трудными — в противном случае цвет в расписании матери был бы куда мрачнее. Но сколько часов они продлятся? Расписание также молчало, чем заняться Августине, пока она в режиме ожидания. Вот и приходилось маяться от безделья. А ведь она была бы так счастлива получить указание свыше вместо того, чтобы выдумывать развлечение самой. Потому как расписание составляла не она, и нарушить условия никак нельзя. Последнее выступало палкой о двух концах. Поколение Августины воспитывалось в твёрдой уверенности, что быть в курсе своей судьбы — благо. Девочке нравилось, что каждый день сулил ей понятные события, о которых она узнавала заранее и могла морально подготовиться. Красный цвет в расписании? Ну, что ж, придётся смириться с испытанием, ничего не попишешь. Жёлтый, кричащий о ярких и чаще приятных переживаниях? Замечательно! Тёмно-синий? Даже пугающий угольно-чёрный? Всё лучше, чем ничего не знать о завтрашнем дне, как делали предыдущие поколения. Те тоже на самом деле жили по расписанию, но предпочитали не вчитываться в него. Что за люди? Как не сойти с ума, не ведая, что за дела караулят тебя на следующий день? С другой стороны, знать свою судьбу и не иметь возможности её изменить было страшновато. Отец Августины сейчас выглядел не лучше человека, кусавшего кислый лимон, потому что приближалась его бордовая полоса. Три десятка лет до смерти жизнь мужчины будет окрашена в кровавые цвета, и чем дальше, тем они мрачнее, вплоть до чёрного. Что его ждало? Тяжёлая болезнь? Смерть близких? Годы безработицы и затяжного алкоголизма? Что бы это ни было, оно неизбежно, как несущийся на всей скорости поезд. А человек — лишь привязанный к рельсам путник, которому некуда сойти. Оттого отец Августины с каждым днём выглядел всё более нервным, находясь в предвкушении своего печального остатка жизни. Даже новость о скором рождении здорового мальчика не смахивала с лица мужчины следы тягостных раздумий. Играясь с букашками-пуговицами фиолетовой кофты, Августина всё чаще зевала. И с каждым разом шире предыдущего, словно стремилась заглотить коридор и парочку кабинетов в придачу. Было уже за полночь, так что неудивительно: в это время Августина крепко спала. Неужели сон окончательно сморит её, и девочка пропустит самое интригующее событие в своей жизни — увидеть новорождённого брата и его Пожизненный список цветов? — Как думаешь, у него будет много зелёного в списке? — спросила Августина у отца. — Прямо как у меня. Он же мой брат, он должен быть похож на меня. Или у него будет так же много бордового и чёрного в конце списка, как у отца, что было бы печально. Редко кому выпадает жребий растянутых на пару десятилетий страданий. Августине было жаль отца, но при этом она воспринимала его судьбу как нечто само собой разумеющееся. Свой Пожизненный список он тоже получил при рождении, как и все люди. Его выдаёт специальная машина, стоящая в роддоме. Она, конечно же, не создаёт судьбу для человека, а просто считывает её и сообщает родителям новорождённого. Весьма удобно. Свой Пожизненный список Августина обожала: её жизнь должна быть лёгкой и наполненной яркими впечатлениями. Ещё больше девочка любила заказывать себе каждодневные расписания, без которых дети её возраста нынче не представляли своей жизни. — Почему люди пытаются нарушить свой список? — спросила девочка со скуки. А ещё её давно волновал этот нелогичный поступок некоторых представителей человечества. — Потому что они глупцы, — ответил отец. Потом понял, что ответ прозвучал неудовлетворительно, и приплюсовал к словам новые: — Им верится, что человек сам должен творить свою судьбу. Им кажется, что, если они будут стараться, то смогут нарушить последовательность событий в их списках и тем самым избавиться от него. Но ни у одного из этих умников ещё не получилось. — Мастер Джо на ТВ-5 говорит, что он смог. — Мастер Джо — брехун, каких поискать! Августина тоже не верила этому болтливому ведущему. — А что значит «творить свою судьбу»? Это как? Отец нетерпеливо посмотрел на свою дочь, вспоминая, что ей всего семь. — Вот что у тебя написано в расписании на завтра? — спросил он. — Я много времени проведу с семьёй. Это изумрудный цвет. Мне позвонит бабушка. Это аквамариновый. Я поем мороженое с подругами — салатовый. Вечером я буду делать уроки — фиолетовый. — Всё это случилось бы в любом случае, не важно, знаешь ты об этом или нет. Правильно? А теперь представь, что расписания не существует. Не потому что ты забыла его распечатать. Его просто нет. Ты можешь поесть мороженое с подругами. А можешь и не есть. Ты можешь почитать книгу, если захочешь, или выгулять Стиви. А можешь и этого не делать. Ты вправе сама придумать себе десяток развлечений, назначить их и выполнить только половину. Не расписание говорит тебе, как поступать. Ты сама придумываешь расписание. Это и значит «творить свою судьбу». — Это… ужасно! Если я могу делать всё, что только пожелаю, то что же мне делать? Что из этого важнее? Как я это узнаю без расписания? Августина попыталась осмыслить пример, но это было так же сложно, как представить пустоту после смерти или бесконечность вселенной. Это ломало её детское восприятие, не вписывалось в привычные устои. Августина чувствовала себя паршиво, воображая, что расписание вдруг исчезнет из её жизни. — Согласен. Но… — Отец запнулся и тряхнул головой. Больше он ничего не сказал. Августина заёрзала на месте, почувствовав позыв тела. Потом с завистью поглядела на девочку, выходящую из уборной, и, вставая, на ходу затараторила: — Я пойду туда. Отец словно и не слышал её, вновь погрузившись в свинцовые размышления. Возможно, вопрос о желании порвать список и стать творцом своей жизни пробудил в нём тоскливое стенание по невозможному. Августина засеменила к уборной. И вот тогда-то её красная полоса за сутки вступила в силу. Потянув дверь, девочка обнаружила, что та не поддаётся. И при толчке сопротивляется. Кто-то запер изнутри? Но ведь это комната для всех посетителей, и общий зал с умывальниками никто никогда не запирает! Августина подождала, но из уборной никто не вышел. В груди заворочалось капризное чудовище. Девочка окликнула отца, но тот даже не повернулся в её сторону. Тогда Августина решила самостоятельно решить трудность. Разбежавшись, она с силой ударила дверь плечом, рассчитывая напугать её своим упрямством.

***

Арнольд, отец Августины, с растущим раздражением слушал отчёт докторов. Вывих плеча? И как этой малолетней сопле пришло в голову драться с дверью? Вот же глупая… Мало ему переживаний по поводу багровой полосы жизни и родов жены, так ещё дочь саму себя покалечила! А ведь красный цвет в её расписании мог бы означать что-то менее травматичное. Не повезло. Арнольд оставил дочь на попечение докторов, а сам вернулся в зал ожидания. Там его ждал человек в халате цвета тёмного индиго. — Ваша жена родила полчаса назад. Хотите поприсутствовать при составлении списка? — торжественно объявил он. Арнольд покорно последовал за фиолетовым халатом. Цвет одежды означал, что человек не был врачом, но ответственным за машину определения. Вместе с двумя другими мужчинами он следил за исправностью механизма, нажимал на нужные кнопки и выглядел очень профессиональным в глазах необученных простолюдинов. Некоторые религии до сих пор считали машину определения священной из-за её способности считывать судьбы людей, а тех, кто умел с такой машиной управляться, — просвещёнными. К счастью, Арнольд был атеистом. Его ввели в помещение, уставленное по периметру мягкими диванами. Арнольд сел и уставился на машину в центре. Она состояла из нескольких компонентов. Тот, что открылся взору Арнольда, был похож на раскрывшийся бутон экзотического цветка из металла и пластика. В центре располагалось отверстие, из которого выезжали листы с напечатанной судьбой человека. Новорождённых в эту комнату не вносили: они оставались в соседнем помещении, соединённом с этим крохотными оконцами, через которые были протянуты провода. Так все части машины сплетались между собой, даже если находились в разных комнатах. Арнольд стал терпеливо ждать. Люди в фиолетовом творили свою научную магию, пробуждая машину от недолгого сна: за эту ночь успело родиться несколько детей, и определителю было, над чем работать. — После процедуры я сразу же отведу вас к малышу, — успокоил взвинченного отца один из сотрудников. Хотя Арнольд и так знал об этом, он не смог удержать волнение в груди. Ему ещё никогда не приходилось воочию наблюдать, как определитель являет миру судьбу человека. При рождении Августины он не присутствовал, и список девочки получала бабушка, поэтому для Арнольда сейчас наступил его «первый раз». Нет, конечно, аналоги этой машины были во многих учреждениях: детских садах, школах, офисах, больницах… Люди запрашивали расписание на каждый день, и им их печатали. Но то были каждодневные «пророчества», стопроцентно точные, а тут… Арнольду предстояло узреть, как машина выводит на бумаге судьбу всей жизни его сына — схематичную, состоящую из ярких разноцветных полос, но не менее точную. В этом было что-то сакраментальное. Арнольд прислушался, как чавкают резиновые воздухоотводчики, как щёлкают тумблеры, и внутри машины что-то со звоном начинает раскручиваться. Она будто расправляет затёкшие конечности, щёлкает суставами, готовясь к работе. Как сочно дребезжат её внутренности. На панели замигали лампочки, и Арнольд невольно сжал мягкую обивку вспотевшими пальцами. Минуты рассыпались вечностями. И вот из отверстия в цветке показался лист. Мужчина в фиолетовом тут же подскочил к нему, сорвал натренированным движением, внимательно изучил. Дёрнул головой и как-то растерянно пожал плечами. — Машина разогревается. Попробуем ещё раз, на этот раз наверняка. Но и тогда это повторилось. Машина выплюнула чистый лист, как если бы забыла о своих обязанностях. Её не зря звали определителем списка цветов, так откуда эта вызывающая зубовный скрежет белизна? Мужчина в фиолетовом становился всё более озадаченным. Он продолжал жмакать по кнопкам, вносить цифровые изменения на панели управления, но тщетно. Зверь урчал, скрипел и всё равно отдавал белые листы. — Странно. Что-то сломалось, хотя отчёт об ошибках показывает, что никаких поломок нет. Арнольду было всё равно, какие причины мешали ему увидеть список сына. Озабоченному отцу хотелось стукнуть кулаком эту упёртую штуку. С принтером иногда работало, и он отдавал зажёванный лист. Определитель ведь тоже был принтером в каком-то смысле, может, и с ним сработает дедовский приём? И вот когда идея насилия над машиной угнездилась в голове Арнольда, отверстие выбросило лист. С рисунком. Мужчина в фиолетовом облегчённо прихлопнул в ладоши и подхватил список. У Арнольда отлегло. — Готово! Держите ваш… Мужчина запнулся. Было видно, как в его голове отчаянно вращаются шестерни. — Ох, простите, это не ваш. Тут написано «Лили Беггинс». Наверное, время вашего сына вышло, и в сканер положили другого младенца… Арнольд почувствовал стыд и злость. Ему не нравилось осознавать, что его сын доставляет столько хлопот. И в то же время он винил этих фиолетовых халатов за то, что они не могли выполнить свою работу без сучка и задоринки; заставляли родителя нервничать. — Что ж, машина работает, раз список Лили Беггинс напечатан, — пролепетал мужчина. — Я отдам его родителям и вернусь. Подождите всего минуту. Сейчас и вам напечатаем. Однако ничто уже не шло гладко. Мужчина, переговариваясь по телефону, убедился, что сын Арнольда помещён в сканер, и вернулся за пульт управления. Он с прежней прытью выстукивал по кнопкам, крутил колёсико, подбирал выезжавшие из машины белые листы. Снова и снова, пока в виске Арнольда не начала отбивать чечётку мысль: что-то неправильно. Если машина работает исправно, почему продолжает выбрасывать белые листы? Где чёртов список? Вжик-вжик. Опять белый. — Какого дьявола вы делаете? — крикнул Арнольд, вскакивая с диванчика. — Вы уже пятнадцать минут не можете отдать мне список! Мужчина в фиолетовом, измученно вертя лист в руках, как-то странно взглянул на Арнольда. На его лице, помимо удивления, читалась вселенская усталость, будто он всю ночь вручную рисовал полоски на бумаге. — Поздравляю, наверное, — невесело усмехнулся он. — У вас родился бог.