Веер и катана

У него чувственные губы, и он это знает. Знает — поджимает их слегка, как положено гордому самураю. (Мэй — не такая гордая. Но что позволено Масамуне, то не позволено лисице). Не только затем, чтобы показать свой статус. Чтобы одолеть самого себя: быть выше этого. Самураю положено быть выдержанным. Холодным. У Масамуне глаза большие и печальные. Мэй представляет его ребенком: этот океан волос, глаза, губы. Мать, наверно, обожала его. Все тетушки, бабушки, няньки. Большой господский дом, множество слуг. Разноцветные кимоно, сладкое — не только по праздникам. В деревнях-то мясо нечасто едят… Конечно, вся семья его обожала: он, если смотреть внимательно, добрый и веселый. (Добрый, веселый, красивый — смерти тоже такие нравятся, потому что смерть — женщина. Мэй вздрагивает от своих мыслей). И старый самурай Араи — суровый, сильный, могучий человек. Благородный человек. Редко, должно быть, дома бывал, выполняя поручения дайме. Масамуне рос в любви. Мэй это явно видит — как и то, что она не росла. Отец (кузнец) заботился о ней, но, но, но… Из такого обожания — как Масамуне стал таким твердым? Сколько труда ему стоило себя так вымуштровать? Мэй не знает. Как ему удалось задавить все это — чувственность, смешливость, ласку — тяжелыми, как камень, доспехами самурая? Если скрыть Масамуне под маской — а самураи же тоже носят маски? — почти как екаи — то среди других, пожалуй, не найти. Все самураи такие холодные. (Не все. Он добрый, другие… недобрые). — Давай я расчешу? Он улыбается ей уголком рта, и говорит: — Давай. Мэй касается его волос. Мужские волосы — куда более жесткие, чем у нее. (Интересно, внизу тоже? Мэй мало видела мужчин, но много видела гравюры, весенние картинки. Они иногда появлялись в окия, ибо гейша не должна робеть или выглядеть некрасивой, даже когда…) Пальцы запутываются в ворохе волос. Спутанных, как гнездо. У Масамуне очень ровная спина. Он сидит совершенно неподвижно. Если бы Мэй видела его лицо — она дает руку на отсечение — если бы она видела его лицо — оно было бы абсолютно бесстрастным. Только зрачки расширились, потому что он смотрит на огонь. Мэй страшно. Вдруг ей пригрезилась его… нет, не любовь, какая у него может быть любовь? И не влечение — какое у него может быть влечение к ней, сейчас? Нет, его склонность. Осторожная склонность. Ему нравится на нее смотреть. Ему нравится ее касаться. Мэй в этом уверена. Она, как любая гейша, хорошо читает отношение мужчин. Но сейчас… Рука Мэй соскакивает, легонько касается его шеи. По нему не проходит дрожь, нет. Но шея вдруг покрывается мурашками. Над мурашками-то ты не очень властен, грозный самурай? Один раз, случайность. Мэй проводит серебряным гребнем по его волосам, а потом медленно, словно против своей же воли, снова касается его шеи. Шея опять покрывается мурашками, а он оборачивается. Зрачки у него почти закрывают радужку, делают глаза совсем черными. Так в театрах рисуют маски людей, которых настигло проклятье. Или людей, одержимых страстью. Мэй чувствует, как от ее лица отхлынывает кровь, и губы становятся совсем бесцветными, словно она их выбелила. Масамуне словно ждет ее объяснений, и Мэй пытается, честно пытается заставить двигаться свои губы, но не может. Тогда Масамуне… Мэй хочет закрыть глаза, но ее тело вдруг перестает ее слушаться. Она не может даже опустить руку с гребнем. Ее парализует стыд. Она не куртизанка, она не… Масамуне разворачивается к ней целиком, его большая ладонь медленно ложится на ее талию. Большая, теплая ладонь. Раскаленная ладонь. Ладонь, которая сжимала палку, которой Масамуне только что ворошил костер. Мэй чувствует, как она обугливается. Как пылает ее бок. Она плавится, плавится, уменьшается, и ноги ее подкашиваются. Масамуне только этого и ждет, он проворно забирает гребень из ее руки, тянет Мэй на себя, располагает на своих широко расставленных ногах. Мэй полусидит, полулежит, окруженная им со всех сторон, кроме той, с которой горит огонь. Его лицо очень близко, и Мэй видит его чувственные губы, его большие глаза с расширенными зрачками. Масамуне касается ее шеи. Он смотрит на нее и не мигает. Мэй уже кажется, что он тоже не очень-то человек. Ниндзя спят напротив костра. Может быть, возня самурая и гейши их разбудила, но они наблюдают, не подавая вида. Мысль об этом приносит Мэй острое удовольствие, смешанное со стыдом. «Ты не куртизанка», — говорит она себе, — «Ты хуже». Масамуне поднимает глаза, задумчиво глядит на другую сторону, где, уставшие от перехода и дежурства, спят ниндзя. Потом он делает широкий взмах головой, и его жесткие волосы падают волной, закрывая и Мэй, и самого Масамуне от непрошенных взглядов. — Сгорят же… — шепчет Мэй. Но Масамуне улыбается ей и говорит: — Пусть. Губы он больше не поджимает, и Мэй проводит большим пальцем по нижней его губе. Масамуне открывает ворот ее кимоно, кладет большую руку на ее тонкую шею. Рука покрыта мозолями, но при этом удивительно мягкая. Мэй закрывает глаза. Масамуне склоняется ниже, целует ее в шею. Мэй покрывается мурашками. Она зарывается пальцами в темную бездну его волос, руки путаются, пропадают. Масамуне приникает к ее шее еще раз. Мягкие губы скользят по шее, крадут голос Мэй, крадут ее дыхание. Мэй покрывается мурашками во второй раз. Наконец, он отрывается и говорит хрипло: — Теперь мы квиты, как думаешь? Мэй сначала не понимает, о чем он. Легкая дрожь и мурашки покрывают все ее тело. Два касания — два поцелуя. Две его дрожи — две ее дрожи. Масамуне с легким сожалением отрывает одну руку от Мэй, закидывает волосы за спину, открывает ширму. Все. Все — понимает Мэй — больше нельзя, больше ей не дадут. Потому что если больше — то когда он умрет (не если, а когда, когда, когда) — она будет страдать. Масамуне не хочет ее страданий. Мэй очень зла, но вскакивает с его рук с поспешностью, которая удивляет его. Заправляет ворот кимоно. Немного демонстративно отряхивает подол. «Не очень-то и хотелось!» — хочется крикнуть ей. Но Масамуне смотрит на нее со спокойной печалью, как будто не сам дрожал от ее близости и вожделения лишь минуту назад. Мэй говорит учтиво: — Удачного тебе дежурства, господин Масамуне. — Хороших снов тебе, — отвечает, помедлив, он, — Лисица Мэй.