разобранные

      Они почему-то притягиваются. После предательства Айзена Хинамори ходит истощённая и с темнеющими рвами синяков под глазами, бродячий призрак человека, мечется, кидается на бывших сослуживцев. Её не выгоняют из Готэй, просто дают «отпуск» и неловко молчат при упоминании её имени. Думают про себя «сумасшедшая», «спятившая» или, ещё лучше, «истеричка», нервно поблескивая лживыми улыбками. Хинамори делает вид, что не замечает надёжно спрятанной прямо под носом правды и естественно изображает надежды на поправку, только от сладких пилюль вежливо отказывается.

Пилюли, шприцы, бинты.

Лечение, эксперименты, опыты.

Учёные, учителя, капитаны.

Капитан Айзен.       В тот звеняще-гремящий апрель в бараках четвёртого отряда медицинский аммиак вперемешку с приторным ароматом сакуры пахнет особенно остро. К ней в гости часто захаживает девочка-лейтенант из двенадцатого — расспрашивает о симптомах, что-то записывает в блокнот с видом умным и отстранённым. Куроцучи Нему. Нему Куроцучи.       Нему обращается к ней почтительно и никогда не отводит взгляд, а на истерические смешки деликатно не реагирует — или вовсе не замечает. Или принимает с присущей невозмутимостью. Нему не жалеет её и не раскаивается, а ведь глаза такие же — зеленые агатово, как у Тоширо, только без тошнотворного сочувствия и вселенской скорби. Нему бесчувственная, но внимательная: узкая бледная ладонь накрывают руку Хинамори в момент, когда в суставы пальцев просачивается первая мелкая дрожь. Нему не ищет подходы, не изобретает путей, но каждую пятницу приносит ей печенье в форме кленового листа. Мятное и со сладкой пудрой, что липнет к уголкам губ, чтобы быть собранной другими — шершавыми и чуть потрескавшимися от ветра и побочных эффектов нового экспериментального снадобья создателя-отца-бога. Она никогда ничего не объясняет, да Момо и не спрашивает. Пусть печенье ей надоело смертельно, за шуршание белоснежных листов, за мимолётные касания пальцев перед сном она готова пролежать в душной палате ещё одну вечность.       Они притягиваются. Разодранные, разобранные по кусочкам жестокими играми самых важных для них людей. Хинамори в конце концов выписывают: в тот день благую весть приносит долговязый офицер из двенадцатого. Стараниями лейтенанта Куроцучи получена полная картина её, Хинамори, бедствия. Пара жгучих уколов, стандартные процедуры капитана Уноханы, добрая и мягкая Исане, прощающаяся с ней долгими объятиями. Тихий лейтенант из двенадцатого с очень грустными глазами так и не появляется, чтобы разделить всеобщую радость, зато Тоширо — маленький, ворчливый, как взъерошенный воробей — так и лучится счастьем.       На закате холм Сокиоку освещается багряными вспышками, раненное всепронзающими лучами небо истекает кровью.

Алые пятна, белая форма.

Белый хаори, капитаны.

Капитан..       Её шаги нарочито громкие. Хинамори сидит, скрючившись, у самой бездны — так поэтично. Нему не здоровается, присаживаясь рядом с ней. Рядом, но на расстоянии.       — Знаешь, он ведь казался мне самым добрым на всём свете. Самым заботливым, самым ласковым, самым.. Она осекается и вздрагивает, но не роняет ни единого сдавленного вздоха. Нему наблюдает. Внимательная, молчаливая. Изучающая, как сам её создатель. Такая холодная, такая..       — Мне очень жаль, — точно шелестят, убаюкивая, в бледных руках листы. Хинамори чувствует, как отрывается внутри, рассыпаясь, последнее ржавое звено, ведущее к тому, другому, обманчиво родному. Отчаянно падают на землю, разлетаясь пламенными осколками, отголоски солнечного майского дня. Ветер путается в челке Нему, сбивая непослушные пряди к глазам. Момо не выдерживает — легко их поправляет под испытующим, напуганным взглядом.       Она не умеет изображать чувства и чувственность, но бросает в жар и трепет от незнакомой ласки. Нему хочется послушно обмякнуть всем телом, так, как она привыкла, ожидая пощёчину или угрозу, но удар так и не следует, а вместо него — остуженная ветром и её собственным холодом ладонь, ложащаяся на щеку. Уголки губ, дрогнувшие, но так и не обернувшиеся улыбкой.       Кожа на щеках саднит и неприятно горят свинцом налившиеся веки. Нему знает, что такое слёзы — знание это было заложено в неё ещё до «рождения» — и не раз роняла эти солёно-горькие капли на операционный стол, рефлекторно, не от леденящих прикосновений скальпеля, не от властных рук, кромсающих её днём и ночью без устали за малейшую провинность. Непослушная реакция непослушного тела. Человеческая до абсурдности.       Хинамори видит её насквозь. Видела бы, только она — пустая, напичканная бог весть знает чем. Синтетика, чужие мысли, чужие желания, направленные твёрдой чужой рукой: иссушенной, бледной, обескровленной. Нему щурит глаза-стекляшки от солнца, а Момо с удивлением замечает, до чего же они напоминают донышки опустошенных до последней капли бутылок. Она же вся ненастоящая, искусственная, только от чего-то плачет совсем как человек и жмётся к ней в поисках тепла, смешно цепляясь тонкими пальцами за ткань униформы на спине. По-прежнему не роняет ни слова, покорная дочь своего отца, покорная девочка, готовая принять всю отмеренную ей боль.       У неё под чёрным платьицем с кокетливым бантом на поясе — музей амбиций психопата, каждый день её — маленькая смерть. Хинамори встречает пылающий закат и думает, что солнце сегодня умрет вместе с ними.       Нему находит холодной щекой изгиб шеи, утыкаясь фарфоровым личиком в хрупкое девичье плечо. Смольные пряди в растрепавшейся косе жидковатые, мягкие, пахнущие еловыми иголками и горькими лекарствами.       Она, бесспорно, знает, что такое ласка — читала в бульварных романах, тайком пронесенных в институт. Или знала, или должна была узнать, судорожно хватая воздух сухими губами под сгорающим горизонтом, считая костлявыми пальцами количество свежих швов за пазухой. В робких объятьях такой же разобранной.