Лишний

      Это просто чувство. Оно ненавязчиво, не открыто постороннему взору и даже от внутреннего ускользает, стоит попытаться встретиться с ним лицом к лицу. Но избавиться от него невозможно. Оно всегда где-то рядом — посасывает под ложечкой, неуютном клубком сворачивается в животе, подкатывает легкой дурнотой к горлу и сжимает его. Напомнит о себе и тут же проходит. Иногда — раз! — и дохнет жаром, задребезжит в груди, сверкнет из темноты глазищами (и они даже хуже, чем у Нагайны, мертвее), а потом проберет холодом до самых костей. Но это — редко. Когда происходит что-то из ряда вон. Например — когда ему кажется, что Гарри целует Гермиону. Или еще раньше — когда Гарри становится участником Турнира Трех Волшебников. Рон отлично знает, что Поттер не при чем, что он не последний идиот и не стал бы так подставляться, но никак не может совладать с этой мерзостью, что медленно перекачивается по жилам. Это не зависть, отнюдь. Просто Рон снова чувствует это. Чувствует, что он — не первый. Не в центре внимания. Не в фокусе фотокамеры чокнутой Скитер. Не предмет забот Дамблдора и ненависти Того-Кого-Нельзя-Называть. Это сложно объяснить, и Рон, пожалуй, не решился бы на такое объяснение даже под прицелом палочки. Потому что все равно никто бы не понял. Он и сам не до конца понимает, иногда стыдится этого, иногда злится, но поделать ничего не может. Нет, ему не нужно фанфар, не хочет он быть и на месте Поттера. Просто хотя бы раз, на одну гребаную секунду ощутить себя — первым. Важным. Нужным. Просто перестать испытывать это дрянное чувство, будто он здесь — лишний.       «Ээ, парень, да у тебя комплекс младшего братишки», — скажет кто-то с понимающей ухмылкой.       Да, черт возьми, да! Пусть будет комплекс. Пусть он ущербен. Но ему это нужно. Нужно, как Поттеру — отделаться от неослабного внимания всех и вся. И да, это началось не сегодня и не вчера, а когда-то очень, очень давно. Так давно, что Рон и себя-то смутно помнит, а чувство уже было при нем.       Тогда он возлагал надежды на Хогвартс. Надежды оказались напрасными. И дело, конечно, вовсе не в Гарри. Скорее в том, что плевать он хотел на уроки, а большинство преподавателей плевать хотели на него. Разве что квиддич — но и тот не принес желанной, безоговорочной славы. Его и замечали-то только потому, что он маячил рыжим пятном подле Мальчика-Который-Выжил и всезнающей Гермионы Грейнджер. Но в их лице он обрел друзей, о которых другим приходилось только мечтать, и в каком-то смысле это делало его особенным. Эгоистично и мелочно? Пусть. Зато, благодаря этому, гадкое чувство почти выпустило его из своих когтей. Да он и сам изменился — вырос, возмужал, нашел свое место. Он был готов на все ради них, а они — Рон это точно знал — ради него.       А потом случилось невероятное. Его наконец-то выбрали, и не кто-то, а сама Гермиона Грейнджер. Фантастика, да и только…       Рон до сих пор помнил те самые первые, казавшие нереальными дни после победы. Опустошение — да, горечь утраты — безусловно; истощение, ночные кошмары, навязчивые страхи — все это было. Но было и другое. Понимание, что они — все трое — выжили. Получили шанс построить новую жизнь и сыграть в этом строительстве далеко не последнюю роль. Они отвоевали свое право на незамысловатые, но такие важные вещи — обрести любимых, семью… дом.       С каким же волнением, глубоко и надежно запрятанным, он переступал порог этого дома. Как ныла грудь, когда он прижимал к себе Гермиону. Как уверен был, что нашел свое пристанище, которое разделит с той, которую любит. Он прислушивался к тишине, покою внутри, и не мог насытиться ими.       Спустя пару месяцев он завтракал в их пока еще полупустой столовой. Гермиона спешила, носилась вверх и вниз по лестнице, собирая по всему дому какие-то документы — то аппарируя, то словно забывая, что может это. Она опаздывала в Министерство на какое-то страшно важное совещание, у него тоже были дела, но ему хотелось насладиться покоем этого утра, ощутить эту жизнь в полной мере, испытать на собственной шкуре все ее банальные радости и, наконец, поверить в нее окончательно.       — Посиди со мной, — он протянул руку и поймал пробегающую в очередной раз мимо Гермиону за талию, притягивая к себе. — Всего секунду.       — Ох, Рон… — она вздохнула, но послушалась и словно застыла, присев на самый краешек подлокотника.       — Просто побудь рядом, — попросил он. — Мы это заслужили, ведь так? Эти пять минут наедине перед очередным чертовски утомительным днем. Пять минут, когда я могу касаться тебя, — он притянул ее ближе, несмотря на слабое сопротивление, — целовать, — и прижался губами к плавному изгибу в основании шеи, чувствуя нарастающее возбуждение. — И твои волосы… — он вдохнул щекочущий, чуть пыльный запах книг, которым она была пропитана насквозь.       — Мои волосы? — спросила она, нахмурившись. — Что, плохо лежат, да? Опять растрепались?       — Нет, все отлично, — он хмыкнул, слегка приглаживая — впрочем, безрезультатно — пушистое облачко у виска.       — Ты уверен? — с сомнением уточнила она, мельком взглянув на него. — Мерлин, там будут такие люди, а я вечно с этим гнездом на голове…       — Какие люди? — спросил он чуть устало, зародившееся было желание пропало без следа. — Сейчас мы — те самые люди.       Гермиона пожала плечами, кинула взгляд на часы и тут же вскочила.       — Ладно, Рон, мне нужно бежать. Да и тебе тоже, — она прицокнула языком, покачав головой. — Нельзя опаздывать. Гарри уже наверняка заждался, — наспех чмокнув его, она поспешила к камину.       — Гермиона, — окликнул он.       — Что, Рон? — она нетерпеливо обернулась.       Рон замер. Гермиона смотрела на него и в то же время — словно бы мимо.       — Ничего, — отозвался он глухо.       — Вечером поговорим, — улыбнувшись на прощание, она исчезла в облаке зеленого дыма.       Рон не ответил, не шелохнулся. Он чутко, с каким-то извращенным удовольствием прислушивался к тому, как вползает и сворачивается внутри холодными кольцами его собственная Нагайна. Пожалуй, это и было то единственное, что оставалось неизменным в его жизни, что дарило ему ощущение стабильности, понятности этого мира.       На работу он в тот день не пошел. Но и дома не остался. Его стены, еще недавно столь приветливые, смотрели на него равнодушно и как будто с презрением.