Товарищ

Где-то вдалеке слышался шум воды. Река Уды лениво несла свои воды по течению, равнодушно огибая обагрённые кровью берега, всплывающие тут и там тела и торчащие из воды остатки боевых машин. Пыльная шоссейная дорога, пролегающая через освобождённую часть города, была изрыта воронками от взрывов. То и дело на глаза попадались искорёженные детали военной техники. Птицы не пели: только недавно закончилась пальба, и теперь в округе висела напряжённая, звенящая тишина. Антон сидел под каким-то деревцем на опушке неподалёку от части. Точнее, того, что от неё осталось. Танкисты, пехотинцы, машины — всё смешалось сегодня, двадцать третьего августа, когда Красная армия была выбита из посёлка с названием Коротыч. Проклятого посёлка. Антон сорвал травинку (скорее, соломинку) и бездумно сунул её в рот. Руки дрожали. В горле пекло от сухости, пыли и гари; а ещё там стоял ком. Воспалённые глаза блуждали по окружающей местности, воспринимая всё в какой-то упрощённой, бездушной форме. Крикнувшая над головой птица заставила вздрогнуть, хотя Антону казалось, что ни на какие телодвижения он сегодня уже не способен. Ему было плохо. Он слышал, как рыдает вдалеке Оксана, как срываются на кого-то Серёжа, Стас; и слышал, как бесшумно ложится белая простыня на восково-холодное тело, лежащее рядом с копаемой могилой. Волосы от этих звуков шевелились на затылке, по коже бежали мурашки. Дыхание спирало. Антон знал, что заплачет. Но пока не мог. Не мог…

***

Чертовщина началась двое суток назад. Двадцать первого числа приказом командующего Степным фронтом, которому теперь подчинялась 5-я танковая армия, прибывшие на место корпуса начали наступление на несколько поселений в юго-западной части Харькова, где засели немцы. Бои за освобождение самого города шли успешно, однако этот рубеж враг оставлять просто так не собирался. Первым препятствием стала река Уды: мосты были уничтожены, и без того заболоченные берега заминированы, а речная долина непрерывно простреливалась немцами с позиций на высотах. Тот день Антон запомнил обрывками. Утром его наконец отпустили в экипаж, дав указания по возможности беречься — сейчас Антон горько усмехался этому наставлению. Что до ситуации с Арсением, с ним Шастун успел лишь обменяться взглядами: далее последовали обсуждения стратегий, срочные решения и непосредственно команда к бою. А потом начался ад. Артобстрел был страшный, танкистам приходилось самим искать места для переправы и с ходу вступать в бой. В итоге около пятнадцати танков завязли в болоте, а ещё два подорвались на минах, в том числе машина Эмира Кашокова: Антон был свидетелем. Остался ли кто-то в живых, определить было невозможно, хотя Стас и пытался рассмотреть через свой перископ. Видимо, что-то он да увидел, потому что оторвался от прибора и вытер пот с грязного лба, напряжённо сглатывая. Описывать увиденное Стас отказался, приказав сосредоточиться на их собственном положении. Антон лишь успел вспомнить, что в том танке должен был быть Лёха Щербаков. На самом деле, шеминовский экипаж и сам несколько раз был на грани гибели. Если бы не Серёга и его чутьё, хрен бы они уцелели. В перерывах между стрельбой танкисты с болью в сердце наблюдали, как вязнут машины товарищей и тонут выпрыгивающие раненые. Когда командование поняло, что дело гиблое и бригада переправиться не сможет, атака была отозвана. Попытка же пехоты прорваться без поддержки танков была пресечена шквальным немецким огнём. Тем вечером усталые и рассерженные солдаты молча располагались на отдых в долгожданные часы тишины. Поражение подпортило боевой дух; а Антон, у которого к личным переживаниям прибавились ещё и солдатские, желал просто лечь на землю и ничего не чувствовать. Серёжу Стас отправил спать сразу, чтобы тот набрался сил и наутро был способен вести машину. Сам Шеминов после того, как танк был приведён в порядок, взял свой видавший виды блокнот и засел в кабине, никому ничего не сказав. Арсений остался снаружи готовить боеприпасы для предстоящих боёв. Он выглядел, как и многие, измученным. Когда Попов поднял очередной снаряд лишь с третьей попытки, Антон плюнул на их негласно установленную дистанцию и подошёл. — Давай помогу. — Не надо, у тебя рука. — У меня есть вторая. — Тебе сказали беречься. Сегодня было мало возможностей, воспользуйся этой. — Арс. Арсений вздохнул и выпрямился. — Что ты от меня хочешь? Антон оглядел его: бледная кожа под слоем копоти, потухший взгляд, прилипшие ко лбу от пота волосы — измождение налицо. От этой серости отвлекают только голубые глаза, кажущиеся в два раза ярче, но и они — лёд. — Я… — Антон замялся. — Не знаю я, чего хочу. Знаю только, чего не хочу: недосказанности. Арсений ощетинился. — С моей стороны её нет. Я тебе всё сказал. Шастун попытался прочесть выражение его лица. — Ты об этом жалеешь? — А ты жалеешь о том, что сказал вчера Ире? Такого подвоха Антон не ждал. Как Арсений вообще понял? Он всё слышал? — Ты нас слышал? — озвучил свои мысли Шастун. — Антон, мне жаль, что на тебя столько свалилось, что Ирина такая сложная, что предателем оказался Щербаков и что ты чувствуешь себя запутавшимся. Я не знаю, зачем рассказал тебе про… всё. Наверное, не стоило, — Арсений устало потёр глаза. — Но я от тебя ничего и не требую. Ты волен поступать, как хочешь. — Я хочу, чтобы мы общались, как раньше, — признался Антон. — Я скучаю, Арс. — Да? — в тоне Арсения сквозила горечь. — Ну, тогда прикоснись ко мне. Антон поднял брови на странную просьбу. А когда поднял руку и послушно протянул её, замер. Он смотрел на товарища, такого родного и одновременно далёкого, а в мозгу всплыли все их случайные объятия, крепость Арсеньевых рук, прохлада его пальцев, разминающих ноги. Эти воспоминания вдруг слились с осознанием того, как Арсений касался этими пальцами другого мужчины много лет назад. Всколыхнулись мораль, воспитание… Антон попытался выбросить эту бессмысленную ассоциативную цепочку из головы, но… но. Рука по-прежнему оставалась в воздухе. — Видишь, — усмехнулся Арсений (Антон смотрел на свою ладонь, не на него), — как раньше уже не будет. — Но это же глупость какая-то… — пробормотал Шастун, поражённый абсурдностью своей нерешительности. Арс поглядел на него секунду, а потом прикоснулся сам. Всего лишь мазок кожи об кожу, пальцами по костяшкам, но Антон вздрогнул и инстинктивно отдёрнул руку. Осознав это, убито закрыл лицо ладонями. Арсений ничего не сказал, просто вернулся к снарядам. Кажется, даже ночь стала холоднее: густой воздух можно было резать на куски. — Не мучай себя, — донёсся до Антона выдох Попова. — Ты мне ничего не должен. Антон опёрся рукой о борт танка: усталость давала о себе знать. Эмоции душили изнутри. Поняв, что вымотался окончательно, Антон бросил последний взгляд на Арсения и медленно побрёл к месту лежанки, где уже вовсю сопел Серёжа. Издалека звучало тихое пение — кажется, то был Нурлан Сабуров. Шастун прислушался, и, узнав песню, сжал зубы.

…Ты сейчас далеко-далеко. Между нами снега и снега. До тебя мне дойти нелегко, А до смерти — четыре шага.

Эти слова, которые Арсений пел так недавно, но так давно, обрели смысл только сейчас.

***

Следующий день, казалось, был просто продолжением предыдущего. Задача стояла та же: отбить Коротыч. На этот раз группы танков должны были прорваться к шоссе Харьков-Мерефа-Красноград. Антон тогда соображал туговато, потому что ему всю ночь снилось непойми что: в основном снег, льды и ветер, и было это почему-то жутко. На середине пути войска столкнулись с частями танково-гренадёрского полка — двумя ротами устрашающих «Пантер». Завязался встречный бой. В один момент танк Шеминова оказался обездвижен: пришлось вылезать и оборонять его под огнём противника. В ход шли гранаты, но ППШ тоже пригождались — порой удавалось попасть в чью-нибудь амбразуру. Шеминовский экипаж был такой не один. После полудня рядом с ними заглох танк командира Дедищева, и это было очень кстати, потому что появилось какое-никакое прикрытие. Антон боли в руке почти не замечал. Он заряжал, стрелял, кидал, выслеживал цели, укрывался от пуль и медленно сходил с ума. То и дело рядом рвались снаряды — куда чаще, чем пролетали пули, — отчего звенело в ушах; но оставлять позицию было нельзя. Нарушить приказ «Ни шагу назад» приравнивалось к смерти, которая, в общем-то, и следовала сразу после нарушения. В пыли и стелющейся по земле гари иногда мелькали красные кресты на сумках санитарок. Когда бой немного сместился, Шастун обнаружил неподалёку от себя Оксану: та ползла по-пластунски, волоча за собой раненного солдата. — Антон, как ты? — спросила она, утирая пот и переводя дух. — Нормально, — прохрипел тот: голос давно был сорван. — Кто ранен? Оксана поглядела через плечо на свою ношу. Антон тоже вытянул шею и обомлел: на брезенте лежал Лёха Щербаков. Его правый бок был залит кровью. — Автоматом задело, — посетовала Оксана. — Он… Разве он вчера не был в танке Кашокова? — спросил Антон, не понимая, что сейчас испытывает при виде хватающего ртом воздух соперника. — Как же, был. Эмир погиб, — Оксана скорбно сдвинула брови. — Артур Чапарян тоже. Илюша Соболев тяжело ранен, ему оторвало ногу… А Лёшу мы у берега нашли, не знаю, как он выбрался. Но вот смог. Его вчера к Дедищеву перевели, у них погиб водитель. Пока она говорила, Щербаков приоткрыл глаза и повернул голову. Шастун обратил внимание на его левую скулу, горящую фиолетовым — Антонова работа. Лёха перехватил его взгляд. Несколько секунд танкисты красноречиво смотрели друг на друга. — Ладно, мне нужно Лёшу в санчасть дотащить. Береги себя, Антон, — проговорила Оксана и, схватив покрепче брезент, поползла вперёд. Шастун провожал их взглядом, пока две фигуры не растворились в дымной пелене. Этот тридцатисекундный разговор выдернул его из коматозного состояния: Антон наконец обратил внимание на сражающихся рядом товарищей. Сергей пытался в срочном порядке вернуть танк в строй, пока Стас его прикрывал. Арсений залёг в окопе неподалёку и боролся с «Пантерами» вручную, бросая гранаты. Но времени прохлаждаться не было: дав больной руке отдохнуть в перевязи, Антон вынул её обратно и продолжил бой.

***

То сражение закончилось большими потерями. Прорваться к шоссе так и не удалось. Подбито было больше сотни танков. Всё это Антон узнал, когда пришёл в себя в присыпанном землёй окопе: в разгаре боя он попытался подобраться ближе к прущей на них «Пантере», но был остановлен упавшим поблизости снарядом. Потеря сознания — темнота — контузия. К счастью, осколков в теле Антон не обнаружил, но голова раскалывалась страшно. Благо на нём был шлемофон, иначе со слухом можно было бы попрощаться. Единственное, чего он не мог взять в толк, это как он оказался в окопе, который по его памяти был позицией Арсения. Самого Попова там не наблюдалось, но у Антона и времени поразмыслить над этим не было. Очнулся он от того, что его бил по щекам Серёжа, а потом они на пару со Стасом впопыхах вытаскивали его и помогали забраться в починенный танк, чтобы скорее вернуться в расположение. Так стало ясно, что бой никаких результатов не принёс, кроме потерянных жизней. По пути в часть Антон из-за головной боли ни на чём не мог сосредоточиться. Перед глазами всё плыло, мысли путались. Поэтому странное выражение лиц Стаса и Сергея он заметил только под конец — как и отсутствие одного из членов экипажа. — Стас, — медленно произнёс Шастун (он слышал свой голос так, будто уши были забиты ватой), — а где Арсений? Танк в этот момент как раз остановился. Шеминов с Матвиенко нервно переглянулись. Слово взял на себя Серёжа: — Когда тебя пришибло, Арс это заметил первым. Я видел, как он затащил тебя в свой окоп. Потом немец так жарить стал, что мы еле успевали отбиваться. Ещё и их танкисты из своих подбитых машин повылезали, житья не давали. Ну, и… В общем, Арса я последний раз видел в рукопашной. — Мы искали вас обоих, когда бой поутих, но нашли только тебя, — добавил Стас. — А фрицы гнали нас назад. Пришёл приказ отступать: тянуть было нельзя, хотя мы до последнего… — Я Оксанку видел, передал ей всё, — перебил Серёжа, выдавая волнение. — Как только безопасно будет, они с санитарами поедут искать оставшихся раненых. — Они ведь сделают это раньше, чем немцы попытаются заполучить себе пленных? — с трудом сглотнул Антон. Ему никто не ответил.

***

Арсений не появился ни ночью, ни утром. Санитары ничего нового не сообщали. Антон пропускал мимо ушей новости о том, что южные окраины Коротыча отвоёваны, а северные остаются в руках противника, и что перейти железную дорогу тоже не получилось, потому что все подходы к ней заминированы. Голова по-прежнему не давала покоя, ноги были свинцовыми, и Антону после медицинского осмотра никуда идти не разрешили. Кажется, Стасу назначили каких-то временных заряжающего и радиста: Шеминов обещал, что как только Шастун придёт в норму, экипаж будет воевать в прежнем составе. Однако всё это оставалось без внимания. Антон не мог думать ни о чём, кроме пропавшего без вести Попова. Серёжа просидел с мающимся товарищем до глубокой ночи, стараясь внушить, что Арсений знает, где расположена часть, и обязательно найдёт их; тем более, одному оставаться незамеченным проще. Преимущество в операции всё-таки на стороне Советов, так что вряд ли фрицы станут рисковать разведчиками. Расстояние между ними и противником сейчас ничтожное. Ночь Антон не спал: напросился к дежурным и сидел с ними до рассвета, вскидываясь на каждый треск ветки или шорох кустов. В груди противно свербело, беспокойство въелось в мозг, даже есть не хотелось. Утром Антон получил по первое число от Ляйсан Альбертовны за несоблюдение режима, но она быстро угомонилась, узнав о произошедшем от подоспевшего Серёжи. Новость вообще быстро разлетелась по бригаде: танкисты сочувствовали Антону, зная об их с Арсением близкой дружбе. Хоть Попова иногда и не понимали, его всё же любили. На фронте всякий свой человек — семья. Пока планировалась очередная атака с участием не менее пятидесяти танков и пехоты числом до дивизии, к Антону подсел пожилой солдат. Шастун его имени не помнил: боец попал к ним недавно и был, вроде бы, из обученных добровольцев. — Что, сынок, — ласково проговорил он, — болит она? — Кто? — Душа. Антон поджал губы. — Болит. — Боишься? — Чего? — Что друг не вернётся. Шастун от такой бестактности запрокинул голову: в носу защипало. — Я стараюсь об этом не думать. — Чем дольше будешь стараться, тем хуже будешь себя чувствовать. — И что вы предлагаете делать? — Не гони эти мысли. Скажи себе: «Да, я боюсь, что мой друг погиб». — Но тогда это окажется правдой! — прекрасно осознавая наивность претензии, возмутился Антон. — Заблуждение. А если это и окажется правдой, — посмотрел на него солдат, — ты будешь благодарен за то, что тебе довелось знать этого человека. Сынок, я прошёл рядовым мировую, гражданскую и финскую войны, и на эту пошёл, потому что не хотел оставаться в стороне, — да и пожил уж своё. Я знаю, что такое терять товарища. И понимаю, как это ощущается: ты будто без кожи остаёшься от того, что убили его, не тебя. — Я тоже терял товарищей, но он просто пропал без вести. И скоро вернётся, — огрызнулся Антон. — Хорошо, — покладисто отозвался боец. — Раз веришь, значит, так и будет. — «Бороться и искать, найти и не сдаваться», — пробормотал Шастун внезапно всплывшую в голове цитату из романа «Два капитана», который он читал перед самой войной. — Чтобы бороться в жизни, нужен мир внутри, — солдат вынул из-за пазухи табак и стал мастерить самокрутку. — Когда ты в ладах со своими чувствами, вокруг всё само по себе в твою пользу меняется. А коли нет — одни препоны. — Чтоб быть в ладах с чувствами, хорошо бы их для начала понимать, — буркнул Антон. — А это не мой случай. — Не понимаешь — задай себе вопрос и скажи вслух первое, что придёт в голову. Это и будет правда. — Это же бред. — А ты всё-таки прислушайся. Если ответ непонятный, он хотя бы направление для мысли даст. — То есть, по-вашему, бояться это хорошо, что ли? — перескочил Антон на первоначальную тему. — Любая эмоция — хорошо. Это делает тебя человеком. Гнев, страсть, печаль, радость — что угодно. Их все нужно принимать, не только положительные. Тогда и жить легче будет. Когда принимаешь, всё на свои места становится. Разум, — солдат постучал себя по виску, — вечно нам голову морочит, — Антон усмехнулся игре слов, — и строит козни. С ним-то помириться и нужно. Он как баба: ты его не переспоришь. Поэтому просто прими, согласись, не перечь — у разума и аргументы пропадут, потому что зацепиться не за что. И когда этот лишний шум исчезнет, легче будет своё сердце услышать. А уж оно всю правду знает. В этот момент раздалось зычное: «Ребята, по коням!» Старый боец, кряхтя, поднялся на ноги и похлопал Антона напоследок по плечу. — Разберись в себе, сынок. Судьба тебе не просто так испытания посылает. А там уж борись, ищи, находи и не сдавайся.

***

Антон бродил по расположению, обдумывая слова пожилого солдата. Надо бы хоть имя его узнать — а то он таких важных вещей наговорил, что впору было бы поблагодарить. Если он вернётся. Если они вернутся. Со Стасом и Серёжей Антон попрощался перед выдвижением их танковой роты в бой: будучи под впечатлением от разговора (и на нервах), Шастун крепко обнял обоих друзей и пожелал удачи новеньким. Шеминов прошептал ему на ухо, что всё будет хорошо, и попросил ни в коем случае не терять надежду; а Сергей опять расцеловал по-русски, пригрозив по возвращении дать оплеуху, если Шаст вновь примется надумывать худшее. Про беседу со стариком Антон товарищам не обмолвился — самому надо было переварить. А ещё страшно было отпускать их на возможную смерть. Новички — они всё-таки новички, авось подведут из-за неслаженности. Конечно, все эти советы про «прими» звучат хорошо в теории, но на практике совладать с эмоциями было непросто. Антон сидел как на иголках, поглядывая вокруг с затаённой надеждой. В какой-то момент ему показалось, что так и до сумасшествия недалеко, но тут его взгляд случайно упал на Иру, стоящую возле медсанбатской машины. Санитары вот-вот должны были выехать следом за войсками. Кузнецова держалась за дверь и одной ногой уже стояла в кузове, готовясь запрыгнуть. Глаза у неё были сухие, но смотрела Ира на Антона каким-то странным, лихорадочно блестящим взглядом. Кто-то её окликнул, и Кузнецова очнулась: еле заметно кивнув, она поправила пилотку и залезла в машину. Часы в тот день ползли медленно и мучительно. Антон не находил себе места. Пару раз он проходил мимо санитарной зоны, где лежали раненые — среди них и Лёха Щербаков. К нему Шастун не приближался, не хотелось ворошить улей. Где-то вдалеке раздавались стрельба и взрывы. Как продвигается наступление, понять было невозможно. К вечеру Антон побывал на перевязке и процедурах, потом снова ждал, ждал, ждал, затаив дыхание. А когда дождался — выдохнуть не смог. Из боя не вернулось и половины изначального состава. Войска стремительно отступали назад. Коротыч был сдан. Антон отчаянно искал среди выживших танкистов Стаса с Серёжей — и нашёл, но, прежде чем он успел броситься им навстречу, путь ему преградила рыдающая Оксана. — Антон!.. Ира!.. Она... Её... Окончания не последовало: Антон сам всё увидел. И сбившиеся под пилоткой волосы, и болтающуюся с одной стороны носилок руку, и залитую кровью грудь, и приоткрытые синие губы. Земля под ногами пошатнулась — не только от разорвавшегося в нескольких десятках метров снаряда. «Опасный участок», «рванула, как умалишённая», «не пригибалась даже» — всхлипы Оксаны долетали до Шастуна через раз, пока тот наблюдал за удаляющимися носилками. Антона потянуло вниз. Он осел на колени. Вокруг суетились люди, стонали раненые, звучали команды о смене позиции: немец был близко.