Гимн одиночества

— Привет. Сатору посмотрел в направлении, откуда донеслось приветствие. Гето был в небольшом отдалении, стоя за ограждением, махая рукой и приветливо, сдержанно улыбаясь. Форма на нем была нисколько не помята, хоть он и не переодевал ее никогда. Не то, чтобы Сатору это интересовало, но такие банальные наблюдения мог сделать кто угодно, находясь с другим человеком в течение долгого времени, к чему, увы, и был принужден на данный момент сам Годжо. Он хмуро смотрел на все также улыбающегося Гето, неутомимо и раздражающе машущего конечностью. Сатору неловко махнул в ответ, проходя того, не останавливаясь, впрочем, ожидая, что Сугуру проследует за ним. Дежурные кивнули на его обыденные приветствия, совершенно проигнорировав подплывшего к Сатору черноволосого мальчика, двинувшегося за ним легкой тенью. — Ты сегодня еще более хмурый, чем обычно. В доме что не так? — Сугуру почти поравнялся с Годжо, заводя, светский, по сути, разговор. Которые так не любил Сатору. — Тебя волновать это не должно. — он ускорился демонстративно, скорее, показывая свое неодобрение, чем действительно пытаясь избавится от спутника. К большому сожалению беловолосого, от того было невозможно отделаться. Гето Сугуру следовал за ним по пятам с упорством истинного хвостика, привязанного к туловищу не иначе как цепями. — Какой ты жестокий, ха-ха. — совсем не обиделся на жестокие слова Сугуру, продолжая невозмутимо следовать за своим «туловищем» — Ну хоть-то что-то явно вывело тебя из привычного состояния, раз ты такой кислый ходишь, м? Что это было? — А ты, я смотрю, совсем намеков понимать не научился. — презрительно бросил реплику беловолосый мальчик, обращаясь будто к пустоте перед собой, прекрасно зная, что Сугуру не доставит сложностей услышать его слова. — Сказано — не твое дело. Сугуру не растерялся, отвечая: — Но ты же сказал что твои семейные дела не мое дело, а не все, что произошло с тобой. Я и не спрашивал после про семью, только про все остальное. — Сатору будто почувствовал невинно как пожал плечами брюнет, ни капли не чувствуя давления. Зубы против воли скрипнули — дурацкая привычка. — Тебя в целом я волновать не должен, смекаешь? — холодно. — Смекаю, — дружелюбно, как и всегда, отозвался Гето, наблюдая, как Сатору меняет у шкафчика обувь — однако, таковы условия нашего соглашения, верно? — слишком довольно звучит для только что развернутого на сто восемьдесят градусов в своем желании совать нос в чужие дела человека. Именно это Годжо и бесило больше всего, хотя краем сознания он улавливал свое понимающее отношение. И это злило похлеще отношения самого Сугуру. Рука стиснула лямку сумки. — Да. И я половину своей части выполняю исправно. — И я свою тоже, и даже больше половины я уже сделал! — Гето чуть помолчал — Тебе не обязательно заставлять себя принять меня, просто говори со мной. Как с другом. Хорошо? Годжо тяжело вздохнул, подходя наконец к классу, где проводился первый урок — урок биологии. Створка отодвинулась, будучи ранее чуть прикрытой учениками для избежания шума и гама в кабинете. На часах показывалось ровно пять минут до начала урока, хотя по своему обыкновению Сатору появлялся за пятнадцать. Это как раз и насторожило Гето, от скуки выучившего все расписание парня. Сугуру провел отсутствующим взглядом по классу, знакомому до дыр, останавливаясь на Сатору, раскладывающем свои письменные принадлежности и натачивающим карандаши. Тот занимался своим делом с усилием истинного трудоголика и Сугуру всегда мысленно вел отсчет, на сколько хватит этого упрямца? Сатору Годжо не был необщительным, скорее просто хамоватым и искренним. Болезненно искренним. Иногда для окружающих, иногда для самого себя. Доходило до абсурда: драки за мнение и право его высказывать глядя всем бесстыдно в глаза. Годжо любил и умел улыбаться, но, видимо, поставил барьер из упрямства в своем общении с Гето, считая, кажется, делом своей чести не проявлять признаков дружелюбия в отношении последнего. Хоть это и было прямым нарушением их пакта, Гето находил это чрезвычайно умилительным, считая своей обязанностью не разрушать хрупкую и без его вмешательства гордость этого ребенка. — Долго будешь мельтешить над душой? Урок сейчас начнется. — прошептал Годжо, наклоняясь так, чтобы за его отросшей челкой не было видно движения его губ. Он не хотел привлекать к себе лишнее внимания, слывя местным умалишенным, а одна черноволосая проблема упорно этому хотела помешать. — А я кому-то тут мешаю? — хихикнул Сугуру — Если ты спросишь, мешаюсь ли я кому-нибудь из присутствующих, уверяю, в ответ тебе раздастся просто мертвая тишина. Годжо закатил глаза на просто ужаснейший каламбур, слышанный в стенах этого заведения. — Потом не спрашивай меня, почему я не хочу с тобой общаться. Твое чувство юмора просто капец какое дерьмовое. — Так а это и не шутка. — всю серьезность фразы Гето испортила его подрагивающая линия губ, выдавая желание улыбаться. Сатору все еще злился, но, что занятно, этот разговор его немного успокоил и отвлек от мыслей о семье. — Кончай кудахтать о просранном времени и лети отсюда куда подальше. Не хочу отвлекаться на твою тупую скучающую рожу на уроке. В отличие от некоторых я эту программу слушаю в первый раз и спойлеров еще не словил. Вали. — и захлопнул сумку, скидывая ее на крючок под партой, заканчивая таким образом все обсуждения. Сугуру хмыкнул, принимая объективность выдвинутых парнем требований и, легонько помахав второй раз, сказал: — Я подойду тогда чуть позже, как кончится урок. И исчез, пролетев через закрытую пришедшим учителем дверь.

* * *

Впервые Годжо заметил его, слоняющегося среди учеников еще на приветственной линейке. Не смотря на то, что было уже достаточно тепло, этот мальчик был одет в летнюю форму и внутренне Сатору поразился, как только его пустили в таким повседневном — да еще и не по сезону! — виде на церемонию. В какой-то момент он понял, что за мыслями об этом пареньке и его прикиде пропустил больше половины приветственной речи директора и совсем потерял нить повествования. Годжо легонько пихнул стоящего рядом паренька, интересуясь, знает ли тот того брюнета в летней форме, стоящего в третьей колонне где-то ближе к середине. Парень посмотрел недовольно в указанное место, явно бегло, нахмурился, всматриваясь, а потом шипя заявил Годжо, что у того дурные шутки, мешающие нормальным людям усваивать важную информацию. И отвернулся без намерения и дальше выходить на диалог. Такая спесь поубавила пыл подростка и тот не решился спрашивать соседа справа или спереди о странном субъекте, а принял решение самому сосредоточиться на вступительной церемонии. Спустя минут пятнадцать он все же не выдержал, кидая взгляд в сторону парня, но того там не оказалось по странным причинам. Годжо проморгался, думая, что действительно словил галлюцинацию и прав был тот парниша, отчитывая его в суровых выражениях. Сатору покрутил головой в поисках черноволосого и в летней форме, но не находил абсолютно ничего по всем фронтам изучения. Первая встреча лишь породила уйму вопросов. Во вторую вопросов меньше не стало. Он увидел его сидящего на подоконнике, свесившего ноги с обратной его стороны. Со спины было непонятно кто это, но Годжо застыл, не зная что предпринять, боясь что парень собирается прыгнуть. Подбежать? А вдруг он ускорится в своём решении, из-за того, что его обнаружили? Тихо подкрасться? Может он испугается и сорвется? Окликнуть? Тот же вариант, только он еще может постараться сбросится быстрее. Черт, что же делать? Голова шла кругом, замедляя восприятие времени и увеличивая частоту ритмов сердца. С чего он так переживает за то, что еще не случилось? К тому же он не знает, собирается ли действительно прыгать этот парень. И парня не знает. И в конце-концов, это четвертый этаж, он не умрет же. Если только не перевернется в полете головой вниз. А плашмя отобьет себе все ребра и одно может проткнуть легкое, это не считая других переломов и сотрясения мозга. Черт-черт-черт-черт. Черт-черт-черт. Сугуру удивленно вздрогнул, оборачиваясь, видя, как к нему подлетает какой-то парень со страшным выражением лица. Точнее, к подоконнику, ведь к нему попросту не мог. Не видел.  — Ты чего удумал, черт поганый? А если сорвешься, а?! Округлившиеся удивленные глаза Сугуру выдали весь его шок от происходящего, он спешно обернулся в проеме обратно, смотря на улицу, выискивая того, кому кричал этот беловолосый мальчик, но таких там не находилось, все уже разбрелись после школы и вдали, у ворот, виднелось лишь несколько припозднившихся парочек, спешно покидающих учебное заведение.  — А… Я… Что? — Сугуру растерянно смотрел на кипящего от странной смеси эмоций мальчика, пытаясь отсортировать нужную информацию, но сделать этого попросту не удавалось, он был удивлен так из-за того, что уже и забыл сколько времени ни с кем не разговаривал толком. Такое поведение лишь сильнее злило пыхтящего Сатору, что он перешел к более активным действиям, увидев, что черноволосый просто напросто безответственно себя повел, не думая даже о том, как его действия смотрятся со стороны. — Ты, хоть, блин, представляешь, сколько нервов мне сейчас потрепал? Сколько потрепал бы своей матери, бездумно сорвавшись отсюда. Да ладно бы еще… Ай, черт. — он замученно провел руками по лицу, застонав, Сугуру все еще пребывал в замешательстве, не зная, стоит ли что-нибудь говорить в эту страдальческую паузу — Какого хрена я вообще так среагировал, объясни мне. Ты же никто. Правильно, да. Фух. — он выдохнул, собираясь с силами, сосредоточенно, но не менее колко кидая взгляд на Сугуру — Тем не менее, ты! — он потянулся ткнуть в грудь Сугуру — Безответственный. Маленький. Человек. О чем ты вообще думал? За это и впаять могут. Да ты же жизни мог лишиться, в конце-концов!.. А? Сатору посмотрел вниз, заметив, что устремленная к чужой груди в упреке рука с оттопыренным пальцем, своего места назначения так и не достигла, точнее, это можно было бы смело назвать «перевыполнением плана», выражаясь языком репетитора по экономике или отца: рука по самые костяшки пропала внутри грудной клетки ребенка, пока Сатору глупо хлопал глазами, не смея перестать смотреть на это, впадая в еще большую панику, чем до этого. Но, к счастью, после уже пережиторого всплеска адреналина его мозг попросту не мог обработать так скоро еще один, сказывалось постоянное присутствие стресса на учебе и дома. Годжо просто тупо смотрел на свою руку и чужую грудь в белой рубашке, совершенно не просвечивающую оставшуюся внутри конечность. Сугуру потянулся рукой к месту их соединения, проскальзывая ей сквозь руку беловолосого. После чего он поднял взгляд на лицо странного импульсивного подростка, выдавливая из себя: — Ээ… Ну… Понимаешь… Аха-ха… Немного п-поздновато волноваться за мою жизнь. Прости. — он потянулся ладонью к своей шее в нервном жесте, расчесывая ее, (или это так только кажется? Сатору ничего не понимал уже) извиняясь не понятно за что. Будто чувствуя вину за то, что у Годжо не получилось его полноценно отчитать. — Блядь, что? Сатору нервно хохотнул, отнимая свою руку и неверяще глядя на целую и невредимую конечность, быстро унесся прочь, оставив лежать рюкзак так, где скинул его в пылу злобы. Сугуру лишь оцепенело смотрел ему вслед, переваривая произошедшее. Ему нужно было о многом подумать, но, как назло, пусть у него и не было, объективно, головы, почему-то он впервые за последнее время почувствовал звон в ушах. Третья встреча отложилась надолго. Сугуру не то, чтобы искал этого мальца со способностью видеть его, а Годжо не то, чтобы прятался от странного бесплотного пацана, но ни один из них не мог бы назвать это иначе чем «догонялки-пряталки». Лидировал сначала Годжо: он решил что для дела будет полезно не ходить в школу, и, хоть счастье его долго не продлилось, у него появилось время чтобы обдумать свои дальнейшие действия, переварить произошедшее в голове. Сатору сидел на кровати, отпросившись не ходить в школу на следующий день, смотрел на свою многострадальную руку, сжимая и разжимая ее, вертя в стороны и рассматривая будто диковинку. В его голове никак не могло ужиться осознание того, что недавно он не мог ее видеть, она будто была отрезана и при этом жуткая картинка до сих пор стояла у него перед глазами, стоило ему их прикрыть. Что это такое было? Годжо перестал мучить руку, убедившись, что она в полном порядке. Вместо этого он улегся в кровать, потушив ночник, думая о природе такого явления. Этот мальчик выглядел не испуганным тем что в нем застряла чужая, мать его, рука. Скорее он был больше шокирован тем, что к нему обратились целенаправленно. Еще и его слова о том что беспокоиться за его жизнь поздно… Сатору неловко поежился, кутаясь в одеяло плотнее. Не-не-не. Этого не может быть. Да ни в жизнь. В конце концов науке не было известно еще ни одного прецедента существования такого. Это не может быть правдой. Но… — Так! — Сатору хлопнул себя с силой по щекам. Этого нельзя было допускать, но и поддаваться панике не стоило. В конце концов чем бы оно ни было, факта существования этого было не изменить. Годжо лег спать, решив, что утром будет яснее, привиделось ли это все ему.

* * *

— Привет. Годжо остолбенел. Перед ним в воротах стоял тот самый мальчик, сложив руки за спиной. Ни чем абсолютно не выделяющийся, кроме того, что ученики могли спокойно пройти сквозь него. Сатору смотрел на эту картину, ощущая, что идти в школу определенно расхотелось. Оставалось буквально несколько шагов до его персональной галлюцинации и пресекать это непомерное на данный момент пространство желания у него не было никакого. Абсолютно. Но надо. Годжо сцепил зубы, проходя сквозь толпу других спешащих учеников, напрочь игнорируя мальчика. Тот сначала глядел ему вслед, а потом пошел за ним. Чем быстрее шел Сатору, тем быстрее был черноволосый, так, что когда преследуемый перешел на легкий бег, Сугуру сам ускорился настолько, чтобы догонять свою цель. Годжо нырнул в класс, подлетая к парте, усаживаясь и смотря на проход сварливым взглядом. — Ты меня игнорируешь теперь? — прозвучало над ухом, из-за чего Сатору подпрыгнул, разворачиваясь в сторону звука, замечая над собой эту ошибку природы — Это не есть хорошо, в первую нашу встречу ты меня знатно обругал. Невежливо теперь меня игнорировать. — Вторую. — прохрипел беловолосый, разглядывая стоящего над ним человека. -М? — заинтересованно наклонился собеседник. — Вторую встречу, говорю! Я видел тебя раньше, на линейке. — прохрипел Годжо, хмурясь враждебно — Ты моя галлюцинация, что ли? Чего пристал? — оскалился. — Пф. — мальчик прыснул от смеха — Ты что, думаешь, что настолько важная персона, чтобы тебя преследовали личные привидения? Экий царь. Ваше Величество. — Привидения? — Ага, я привидение. Круто, да? — сказал он, но по его виду невозможно было определить, какое отношение у него самого к этой информации — Подростки же типа такое любят. Призрак, привидение, эм…фантом? Ну, короче, около того. Но ты намного интереснее — ты меня видишь. Такое даже я встречаю первый раз. — мальчик помолчал недолго, словно обдумывая свою следующую фразу — Давай дру- — Нет. — перебил его Сатору, зная что тот скажет. — Но почему? — черноволосый выглядел серьезно расстроенным. — Не хочу. — слыша в ответ тянущееся «как тааак-то?» — Призраки не всем кажутся крутыми, чтоб ты знал. Я их терпеть не могу. — Ты же еще их не видел! — Уже видел. И мне не нравится. — Годжо фыркнул, оглядываясь наконец, по классу, мало ли кого он не заметил и в кабинете кто-то есть — Ты мало того, что привидение, так и… Впрочем, одного этого пункта уже за глаза. Ты мне не нравишься, извини. И общаться я с тобой не хочу. — Вот ты жук, конечно. Сам наорал, хотя я мирно сидел и никого не трогал, теперь еще и отчитываешь меня за то, что я призрак, хотя никто не просил тебя ко мне в первый раз подходить даже. Так бы и проучился до конца обучения, не зная, что под боком привидение, сам себе же все испортил и теперь винишь меня. — Черноволосый развел руки в недоумевающем жесте, вздыхая над непостоянностью и эгоизмом своего нового знакомого. — Я тебе не дружок, чтобы ты меня жизни тут учил. Сам привидение, учи жизни кого другого. Найди себе суицидника и доставай его, а меня не трогай. — рыкнул беловолосый, раздражаясь. — А может уже нашел? — хитро взглянул на него парень, наклоняясь чуточку ближе — Чем докажешь, что я не только с ними общаться и могу? Может ты самый главный кандидат на смертники, поэтому меня видишь? — Тогда я точно не хочу иметь с тобой ничего общего. Исчезни. — Сатору бы убрал эту наглую рожу от себя, только по понятным причинам сделать этого он не мог. Бесило. Какая-то односторонняя связь: его бесить могут, а он избавиться от этого нет. — Окей, я понял. Я Гето Сугуру, будем хоть знакомы тогда. В этот момент прозвенел предварительный звонок, отсчитывающий десять минут до начала урока и класс стал заполняться людьми. Годжо молчал. В класс зашел преподаватель и беловолосый, усаживаясь, кинул тяжелый взгляд на Сугуру, сказав: — Исчезни.

* * *

Глупо было надеяться, что привидение, которому закон не писан, да еще и скучающее, так просто от него отстанет. Так думал Годжо Сатору, удерживая последний бастион обороны — игнорирование — и постепенно сдавая позиции в желании просто остановиться в коридоре и заорать. Гето был невыносим: от того, что постоянно зависал рядом, до того, что, даже не получая ответа продолжал пытаться с ним заговорить, иногда просто устраивая пространные монологи, делая дурацкие замечания мимоходом. Годжо даже перестал общаться с людьми, привычными ему, забыл приятелей. Потому что эта гадость мешала совершенно любому проявлению отношений Годжо, заполняя весь эфир его школьной жизни своей никому не нужной болтовней. Иногда даже на уроках. Особенно Годжо бесила его подкованность в школьной программе: — Хмм, тут можно решить по-другому. Тебе удобнее вывести через эту формулу. Или: — Ты мог сократить вот здесь и решение этого уравнения заняло бы у тебя на действия 3 меньше. Ты ж сколько времени потратил и мозгов чтобы перевести свой результат в нужное значение. — Учитель Татихара забыл добавить что при написании произведения был взят реальный прототип: у юного Гете действительно была какая-то там неземная любовь к девке, с которой он познакомился во время прохождения практики имперском камеральном суде Вецлара летом 1772 года. Как там ее имя было? Шарлотта какая-то там. Бафф, Бефф… Загуглишь потом, короче, проще будет и баллов заработаешь, добавив это в эссе. Сатору прошипел и в кой-то веки нарушил свой гордый обет молчания, склонив голову настолько низко, чтобы ни слова нельзя было разобрать: — Ты-то блин откуда про «загуглить» знаешь? Не смеши меня, голограмма древних веков. Что ж ты, сука, такой умный? Сугуру обошел его с удивленным «о», будто не он ожидал что барьер Сатору однажды даст слабину. Сугуру присел на его парту перед ним, загораживая обзор на учителя (если ты бесплотный, может еще и прозрачным побудешь, а?). — Я вообще-то не такой уж и древний, как ты думаешь, да и уши у меня не атрофировались со смерти, как бы оксюморонно это не звучало. И глаза. Я могу видеть и слышать о чем говорят детишки. Оттуда и знание программы. Хочешь не хочешь, а за это время выучишь что к чему. — Сугуру покрутил пальцем у виска, намека на постоянную головную боль. Как будто она могла быть у него — А что, — усмехнулся он — хочешь чтобы я поделился этим? Годжо хотел. Очень хотел. Сугуру понимающе улыбнулся. Сатору устало и раздраженно вздохнул, понимая, что заключает сделку с Дьяволом. Таким тихим, но в тихом омуте черти водятся самые крупные и злые, потому что кормить их нечем. Что ж, думал Сатору, глядя в прищуренные глаза Гето, кажется в этом пруду обитает полноценный Кракен.

* * *

Тихое шипение мигающей лампочки заставляло жмурится от дискомфорта. В остальном помещении была тихая обстановка и только этот проклятый угол журчал от невнятного звука из преисподней, желающего, явно, вырвать барабанные перепонки Сатору с корнями. — Да перестань ты уже так сильно концентрировать свое внимание на этой лампочке, зря злишься. Скоро починят, ты же слышал что говорила библиотекарь. Эта тетенька очень ответственная, пусть по ее тщедушному телу и не скажешь, но если не приедет мастер на починку, она сама все выкрутит и вкрутит. Правда, последние года четыре у нее очень ноет правое колено, может она заставит уборщика этим заниматься. Сугуру сидел рядом, на полу, развалившись и смотря на скрючевшегося над учебником Сатору, изредка подсказывая тому какую-то информацию относительно того или иного предмета. Они могли бы просто решать задания мозгами Гето, щелкая школьную программу и экзамены как орешки, но Годжо вызвался сам разобраться в предметах и теперь Сугуру зависал с ним после уроков в определенные дни и помогал объяснять какие-то особо сложные моменты. Гето был удивлен. Он думал с Годжо станется просто скинуть на него учебный процесс, а самому заниматься какой-то хренью. Или общаться с ним, Гето. Вообще, это был план «Идеал». А в итог вышло так, что после их соглашения Годжо просил просто разобрать с ним материал и изредка отвечал на замечания Гето, не касающиеся учебы, да и в целом вел себя так, будто его крайне раздражает присутствие призрака, пусть он с ним и смирился. Гето просто за бесплатно подрабатывает репетитором у одной нахальной малолетки — так это будет без прикрас и пространных объяснений. Ой не на это он рассчитывал, не на это. Сатору услышал фырки со стороны Сугуру, но внимания, как обычно (козел) не обратил. Его не касались никакие душевные веяния привидения, как бы тот ни настаивал на обратном, убеждая побыстрее стать друзьями. Годжо просто не хотел. Особенно, если ему навязывали такое понятие как «дружба». Да и призрак не являлся самой ментально благоприятной компанией для подростка, как бы тот ни утверждал обратное, опять съезжая на своего конька. Помощь в учебе? Пожалуйста. Перестать игнорировать? Окей. Скрепя сердце можно даже сказать что Сугуру компания не самая плохая, отнюдь. Знает много, шутить может. Для одноклассника лучше варианта нет. Или для коллеги по кружку. Но не для друга. Для этого у них слишком большая разница в статусе. Живой\мертвый не просто деление. Особенно, если вы существуете по факту, в разных плоскостях. «Все живое умирает» — это Годжо уснил еще с детства, смотря на белый платок на лице матери и белые лилии у нее в комнате, оставленные ушедшими с врачами родственниками. Сатору провел в комнате с видом на лилии несколько часов, пока его оттуда не забрала заглянувшая убраться прислуга, причитая о «неподходящих местах для игр для юного господина». Лилии за несколько часов не успели завянуть и Годжо мог вдыхать их аромат, зная, что завтра-послезавтра они начнут чахнуть. Через еще пару дней — увядать, если повезет то дня через три-четыре. Все, как с людьми. Мама тоже были лилией, такой же изящной, душистой, мягкой и смертной. Но ничто мертвое не оживает. Это Сатору тоже знал с детства и сейчас, когда он сидел в старшей школе, в первом классе, в библиотеке этой школы, эта аксиома жизни решила треснуть прямо у него на глазах, выпячивая такую безобразную ошибку природы, будто в насмешку над ним и судьбой. — Почему ты? — сглотнув пересохшим горлом, спросил глухо Сатору, смотря в учебник. — Почему я «что»? — не глядя на него поинтересовался Сугуру, это недоразумение, зовущее себя человеком. — Ты знаешь. — взгляд Сатору был непроницаем и холоден, а страница, которую он зажал в пальцах, собираясь перевернуть, застыла на месте, подобно всей обстановке, в которой они оба находились и Сугуру честно не хотел взбираться по своим старым косточкам еще и в логово чертей белобрысого. Хотя, видимо, сумел это сделать одним своим существованием.  — Если это вопрос «почему я так умен» то лишь годы практики и острый ум, а если другой, то… — Сугуру приподнялся на локтях, смотря на свои ноги, поразительно присутствующие и не просвечивающиеся, как у киношных привидений — не знаю. Что ты хочешь от меня услышать? Инструкцию по оживлению? В душе не ебу. Знал бы — поделился и мы бы разбогатели и прославились как самые крутые некроманты в истории, однако, я сижу здесь без возможности что-то сделать, как собака на сене, а ты сидишь здесь с домашкой по химии. Круто, да? Стул Сатору скрипнул от резкого движения, а сам он вышел из комнаты, бросив что-то типа " мне надо попить». Гето Сугуру остался один в компании мигающей шипящей лампочки, сидя на полу. — Тсч, да. — выдохнул он хмуро — Просто это явно не будет. — и дернулся от очередного пронзительного звука, выплюнутого сбоившим потомком светила Эдисона. И правда. Бесит.

* * *

Чем больше они общались, тем больше Сугуру обращал внимание на маленькие детали. Годжо любил сидеть, подперев голову рукой, закрыв один глаз. Любил облокотиться на стул, когда стоял возле одноклассника, что-то объясняя, хотя помогать и не любил. Часто злился и в особенно плохие дни обязательно покупал по дороге в школу леденцы, задерживаясь к уроку, приходя раздраженным, но неся с собой свое маленькие отвлечение. Иногда Гето смотрел на это и думал, что тоже хотел бы попробовать этот вкус. Хотя бы еще один раз. Годжо Сатору не любил его не целенаправленно, но ему будто претило само существование Гето, будто он заставлял себя каждый день думать о том, кто же Гето такой, не забывать это, возводить по кирпичику стену крепче, отделяя себя и его. Сугуру будто оставался все еще вне зоны досягаемости этого мира, в гребанном четвертом измерении, где нет пути наружу, где он обречен провести вечность за прозрачной стеной будто бабочка коллекционера: бессмертная, неживая и прикованная. Находится в маленьком обещанном Неверленде, смотря на украшенные стены школы, бегающих по коридорам учеников и с издевкой слушать преподавателей литературы, скандирующих направо и налево: «Carpe diem», «Memento mori». Годжо, сидя на стуле, разглядывая картинки в учебнике по искусству высказал мысль, засевшую в голове Сугуру на долгое время. Годжо проводил по картинкам пальцами, цепляясь за слова взглядом, бегающим от строки к строке. — В книге сказано, что натюрморт это дословно «мертвая природа». Картинка, застывшая в моменте, собранная из неживых элементов, запечетлевающая момент «до» их смерти. Сугуру, как ты умер? Пожалуй, это был один из тех малых дней, когда у Годжо было настолько паршивое настроение, что его установка относительно Сугуру слетала и можно было приоткрыть завесу на обнаженное нутро Сатору, выедаемое словно арбуз жарой, откисающее и отгнивающее, отмеряемое жизнью время гниения. Сугуру думал, что даже такая жизнь лучше бытия бесконечного сгустка разума, что кроме эмоций и страданий не ощущает ничего из привычного ему, оставленного под куполом нетленности, отпечатанного фото краточкой в полароиде, поставленного перед драпировкой элемента композиции. — Я совершил самоубийство. Тут, в школе. Годжо Сатору перевел взгляд на него, внимательно изучая, смотря пронзительными глазами, уставшими и разочарованными. — И как тебе? — Что «как»? — Жизнь после смерти. Сугуру не ответил, завершая диалог на такой странной ноте. Годжо не сильно ждал его ответа, переведя взгляд в учебник обратно, скользя по учебной программе мазками взглядов, рисуя себе картину экзаменов, будущей жизни. А Сугуру лишь был самым печальным натюрмортом на свете.

* * *

Однажды произошел странный инцидент. Сугуру лежал по своему обыкновению на полу в библиотеке, отсчитывая секунды, погружая сознание в транс. — Ты что тут забыл? Вопрос застал его врасплох, ведь удивляться было чему. В здравом уме никто, а особенно Годжо Сатору бы не появился в библиотеке в это время: на дворе смеркалось, их ежедневные занятия были сегодня проведены как обычно, а Годжо улетучился буквально когда часы протикали ровно пять вечера, унося с собой ту крупицу реальности, что была доступна Сугуру. Теперь же он стоит в дверях библиотеки, смеряя Сугуру хмурым взглядом, горящим желанием где-нибудь что-нибудь сломать. Или кому-нибудь. — Я тут живу, знаешь ли. — Так исчезни. Сейчас не до тебя. Гето сжал губы в тонкую линию, испытывая злость и раздражение, но стараясь держать себя в руках, так как сделать все равно ничего нельзя было, не в его силах. — Хочешь — сам убирайся куда-нибудь. Я останусь здесь. Я здесь жил до твоего появления и ради прихоти Вашего Вашества не собираюсь менять установленные порядки. — Сугуру поморщился, демонстративно никуда не сходя и не меняя положения. Годжо стоял в проходе, не шевелясь тоже. Он сжал дверной косяк в крепкой хватке, выделяющей жилы на подростковой руке, стремившейся вдарить по роже наглецу, но могущей лишь беспомощно зло сжимать древесину. Внезапно Сатору отпустил дверную раму, так же безмолвно, как пришел, уходя. Гето проводил его взглядом с прищуром и нахмуренными бровями, отмечая, что сейчас Сатору был явно не в себе, раз столь грубо обращался к нему, горел отчаянным желанием к разрушению и в целом не был похож на обычного себя, пусть и хамоватого, отстраненного, но при этом имеющего представление о границе, куда заходить не стоило (по крайней мере в их с Гето общении). К тому же на нем была не школьная форма, а водолазка с горлом. Гето поморщился, выглядывая на улицу, смотря на погоду. Прочувствовать ее он все равно не мог, но вот по деревьям на территории можно было с уверенностью заключить, но на улице далеко не сентябрь и ходить в одной водолазке было бы слишком легкомысленно. Возможно, семья? Раз уж он уже дошел до дома, переоделся и явно не выглядел настроенным на долгую прогулку, судя по одежде. Это плохо. О семье Годжо Гето знал не так много, вернее, вообще ничего. Он и имя-то его узнал не от балбеса, а из классного журнала, в который он имел честь заглянуть, пока тот лежал открытым на столе. Плюс помогли наблюдения на уроке и сопоставить фамилию паршивца с именем и фамилией в журнале не составило труда. Хах, получается, они общались уже больше полугода? Но при этом Годжо не горел ни желанием узнавать что-то о паранормальном явлении у себя под носом, ни желанием приобрести молчаливую для окружающих грушу для утешений и жилетку для нытья. Честное слово, даже это бы скрасило жизнь Сугуру сильнее, чем хмурый прыщ на граните его знаний. И все же… Гето поднялся в два счета и решил, что совесть его спать спокойно не будет, пока по темным коридорам школы бродит неуравновешенный подросток с ментальными барьерами. Сугуру вздохнул и поплелся исследовать школу, страдая от того, что вырос и умер таким добрым. По ночам в школе было неуютно, Сугуру проплывал мимо окон, пропускающих лунный свет в коридоры, думая о том, что ни разу до своего самоубийства не гулял по ночным коридорам, да и вообще по школе ни разу не гулял, лишь бегал, да ходил из кабинета в кабинет, как делает это сейчас один известный белобрысик, жаловался на припекающий солнечный свет, да количество предметов, стоя в окружении непонятных приятелей, что улыбались друг другу в лицо, а за глаза прятали улыбки и обнажали уставшие глаза, такие же как у него, но не замученные жизнью, а замученные притворством. Сугуру стоял посреди кабинета, окруженный этими людьми, будто в свете софита, глотая свои мысли до того, как они свободно выскользнут изо рта, проглатывая черные комья социальных норм и приличий. Горький вкус последних буквально сидел в его глотке. Кажется, в попытке догнать всеобщие признание и любовь Сугуру потерял что-то важное, приобретя лишь белую маску с красной улыбкой, оставляя позади свое настоящее лицо. Гето заглянул в туалет, в слабой надежде найти здесь свою пропажу, но, видимо, это было действительно глупо. Он прошествовал между кабинок, глазами скользя по помещению, останавливаясь взглядом на зеркале над раковиной. В отражении на него гротескно темно глядели дверцы туалетов, приоткрытые, освещаемые лишь маленьким продолговатым оконцем справа, тоже открытым. Сугуру знает, что на улице не месяц май, но сделать ничего не может. Даже закрыть чертово окно, хоть ему и не надо. Зеркало напротив задорно блестит отрицанием его существования и Сугуру на самом деле согласен с ним и Годжо:

Его не должно существовать.

Он уже давно забыл как выглядит, лишь видя свои черные волосы, разбросанные по плечам, да летнюю форму, надоевшую ему своим постоянным видом. Серьезно, есть море хорошей одежды, почему именно эта? То, что он в ней устроил самовыпил еще не дает ей право преследовать его и в загробной не-жизни, не такие Гето хотел иметь отношения в конце своего пути со школой. Ни одного лишнего звука не издавалось в этой мертвой тишине отдыхающего здания, Гето уже начал терять надежду найти упрямца, но оставалось проверить еще верхний этаж, официально самый холодный из-за близости с крышей. Гуляющий там сквозняк заставлял учеников ежится, находясь на этаже, таскать собой бежевые кофты и иногда потирать руки друг о друга, когда влажность достигала своего пика, а ветер и не думал прекращать свои завывания. Неудивительно, что он нашел пропажу здесь, сидящую на лестнице, ведущей к крыше: Годжо развалился на ней, свесив голову и отклячив свои конечности, потирая рукой шею, другой облокачиваясь на ногу. Поза морально раздавленного человека. Хах. — Тебе не холодно? — задал вопрос Сугуру, тихонько подходя к Сатору, словно к большой неадекватной собаке. Кто знает, какое у него сейчас настроение? Годжо молчал, даже тогда, когда Сугуру приземлился подле него, не навязываясь слишком близко, но и не сидя достаточно далеко, чтобы можно было этого не замечать. Молчал и тогда, когда поднял голову, смотря вперед усталым взглядом. Сугуру знает этот взгляд, даже если он не будет помнить свою внешность, то глаза — эти глаза, смотревшие на него с упреком с поверхности зеркала каждое утро и каждый вечер — он не забудет никогда. — Ты можешь мне рассказать. Я точно никому это не смогу дальше передать. Да и…тебе будет намного легче же. Я не настаиваю! Просто подумай об этом. Правда. — Сугуру попытался закинуть еще одну удочку, прекрасно представляя, какое состояние должно быть у человека с такими глазами. Сколько внутри клубится боли, которую никуда не выплеснуть и она будет отравлять тебя до самого конца, тихим мертвым океаном сидя внутри, в сердце, в легких, в желудке, в селезенке, распирая изнутри до, казалось бы, взрыва. — Отец привел женщину… в одно место, куда нельзя было ее приводить. Не сегодня. Ни когда либо еще. Она стояла и улыбалась. Рядом с ним, рядом с нами. Тупая, пустоголовая улыбка, лишь бы угодить толстому кошельку. И… — Сугуру услышал всхлип со стороны Годжо, сначала он думал что ему послышалось, но потом он понял, что Годжо действительно сидел рядом и сдерживал свои рыдания. Гето давно казалось, что Сатору лишь ребенок. Ребенок, что решил взять на себя слишком большую ношу, скрывая свои настоящие чувства. В тот момент, когда Гето уже хотел было сказать, Сатору резко откинул голову, продолжив — Будь они прокляты, моральные уроды! Какого хуя творит этот старый член?! Да хер с ними — приходите, но не, блядь, сегодня! Чем он думал, приводя эту дуру на могилу матери? Еще и в этот день… Сука… Плечи Годжо потряхивало, как и его всего, пока он пытался выдавливать из себя слова сиплым голосом. Звучал Годжо так, будто ему голосовые связки подрало полчище котов, и Гето мог поклясться, что глаза его горели как нагретая кружка — влажно и жарко. — Сегодня умерла твоя мама? — тихо спросил Сугуру, стараясь не давить. — Да. В этот день. Я… я был достаточно мал, единственное что я запомнил это пустая комната. Там, где раньше было все — осталось лишь пустое пространство, да неизменный солнечный свет. Помню лилии и отвратительный запах пустоты. Душащий, кричащий о неправильности всего в этой комнате. У пустоты есть запах: пыль и солнце. Так для меня стало пахнуть лишение. Я мало помню, но забыть этот день не смогу. Не его. — Хаа… — Гето тоже откинул голову назад, заваливаясь на ступеньки, лежа на них, смотря в потолок. Солнце и пыль? Хорошее сочетание… — Я не помню чем пахло в день моей смерти, но, если тебе хочется знать, в этот момент никогда не думаешь о запахах. Ни об окружении, ни о чем. Все чувства отступают, ты остаешься наедине с собой. Никакой темноты, никакого света в конце тоннеля… Все это придумано живыми для самих себя, чтобы приблизить себя к близким им людям, но… В этот момент ты один. Есть только ты и все. Будто наконец можешь посмотреть на себя, ощутить свои пальцы, кожу, для себя самого и не для кого больше. Остальные остались там, откуда ты ушел. Я не сказал бы, что прожил хорошую жизнь. Я ел, пил, ходил в школу, как и ты. Но я никогда не был честен со своими людьми, с самим собой. Я до сих пор не уверен, что это я. Может это лишь ошибка моего сознания, застрявшего в пограничье в коме? Вдруг я повредился головой пока падал? И теперь я это не я вовсе? Хотя я так много старался подойти всем и каждому, что не уверен, что хоть когда-нибудь был собой, понимаешь? — сказал он хриплым голосом, неспешно, рассуждая, пока Годжо успокаивался, концентрируясь на его голосе. Они немного помолчали — Я к тому, что если призраками становятся только такие экзистенциальные неудачники как я, то твоей матери явно все понравилось в ее жизни. Не думаешь так? В конце концов привидений кроме меня ты еще не встречал, значит в этой жизни не все так херово, как может показаться живым на первый взгляд. — Сугуру невесело хохотнул, представляя полчище неудачливых клерков, да мамаш-домохозяек, собирающихся на загробном рынке чтобы поторговаться и пожаловаться на жизнь земную. — А я всегда думал, что ты лишь моя галлюцинация, — хмыкнул Годжо — больно ты приставучий и бодрый для тоскующего по земным развлечениям мстительного духа. — Не все призраки должны таскать цепи как у Кентервильского привидения, это дурной тон. — цыкнул Сугуру. — Говоришь так, будто у приведений есть свои собственные социальные сети и правила этикета. Сборник «Как быть приятным привидением и мертвые к тебе потянутся» случайно не завалялся у тебя в библиотеке? — Как раз для тебя и раздобыл экземплярчик, только с конвеера, свежачок. — Я всегда знал, что тебе и вправду нечем заняться. — Я как раз думал, чем же это ты занимаешься, раз мстительный дух знает тригонометрию и биологию лучше тебя, м? Не думаю, что ты можешь упрекать меня в ничегонеделанье. — Я живу. — Хах, ну, тут мне крыть нечем. — Сугуру поднял руки в мнимой капитуляции, почувствовав легкий укол боли где-то в подреберье, где раньше перекачивалась кровь, а сейчас он даже и не знает, что там находится. — Но, на будущее. Не забывай свои слова, сказанные сейчас. — улыбнулся он смотрящему на него впритык Годжо, но глаза у него были странно серьезные, какие Годжо у него ни разу не видел, а взгляд отчаянный и будто решившийся. — Я… — Годжо помялся немного, подбирая слова — Не забуду. Обещаю. И улыбнулся Сугуру легкой, но теплой улыбкой. Пожалуй, подобраться к Годжо и правда непросто, но это того стоит, думает Сугуру, возвращая ответную улыбку, придвигаясь автоматически ближе к белобрысому, не замечая того, чтобы тот бы против. — Годжо, знаешь, у меня к тебе есть одна просьба…

* * *

Черноволосый мальчик сидел на подоконнике, глядя вниз, на мир, с высоты четвертого этажа. На самом деле ему действительно успел осточертеть этот вид, вызывающий у него лишь блевотный рефлекс, но альтернативы, увы, не было. Гето Сугуру сидел на подоконнике, рассуждая, что будет, если он опять спрыгнет? В прошлый раз он получил обширные повреждения и помнил, как к нему подбегала парочка учеников, слышал шум стучащий крови в голове, помнил, как исчезает зрение и онемение, прошивающее тело, помнит, как во рту было мокро и гадко, а тело перестало ощущаться своим, будто получив сильный разряд тока — удар шаровой молнии. Помнит, что сильно удивился, обнаружив себя на этом подоконнике, помнит как дыханье сперло и накрыла паническая атака от вида перед собой. Было страшно вот так заново здесь сидеть, он думал, что уже откинулся. Сугуру успокоил бешено мечущееся сознание, постепенно возвращая ясность взгляда и находя перед собой сначала размытое, но потом более отчетливое пятно. Пятно крови внизу, точнее, пятна. Гето Сугуру сидел на этом подоконнике с мыслью о том, что это конец, но оказалось, это было только начало. Он стоял в кабинете директора, неподалеку от рыдающей матери, пришедшей на полицейский допрос. К плачущей женщине было сложно применять слово «допрос», но иначе силы здравоохранения в стране не выражались, явно, привыкнув к такого рода беседам. Мальчика ужасала статистика самоубийств по стране, он думал, сколько еще таких как он стоят возле своих близких, не имея сил просто сообщить о том, что они рядом, могущих лишь смотреть как грустит по ним родной человек. Если бы спросили Гето, почему он это сделал, он лишь пожал бы плечами, выдавая что-то незначительное, отводящее от темы. Почему? Ответ был прост: ему просто надоело. Надоело свое одиночество, надоело то окружение, в котором он живет. Никогда он не думал, что станется с матерью, если он умрет и стоя сейчас рядом с ней он лишь чувствовал жалость, что не может ей сказать о том, что он не сожалеет . Черный волосы женщины пребывали в небольшом беспорядке, такие же прямые и шелковистые, как у сына когда-то. Черные лисьи глаза источали боль и слезы, а дрожащие руки требовали того, чтобы их сжали, даря успокоение. Директор был обеспокоен происшествием, он судорожно утирал пот со лба платком, поглядывая на служителей закона, расследующих это дело. — Эм… Ну… Маленький Гето был хорошим мальчиком, бесспорно, он был любим классом и никогда не затевал ссоры, да что там — никогда не был участником их! Учителя его хвалили, отмечая, разве что, легкую неуспеваемость по парочке предметов, но это не было проблемой! Нет-нет, все хорошо было в школе у юноши. В-возможно какие-то хулиганы из вне пристали к нему… Но в школе было все в порядке! Этот хряк так самозабвенно рассказывал о том, как в школе у всех все чудесно и что никаких издевательств не было и в помине, что Сугуру аж стало смешно. Особенно с того, что этот хряк был прав — он никогда не участвовал в ссорах, был послушным ребенком и никогда не нарывался ни на учителей, ни на учеников. Все было хорошо, даже слишком. Не было никакой проблемы в школе, не было проблемы дома. Проблема была в самом Сугуру. Он чувствовал себя странно, так, как никто себя в его окружении не чувствовал. Сидя по вечерам в своей комнате он не мог сосредоточиться ни на чем. Каждый день один и тот же сценарий: вот он подходит к сидящей в своей комнате матери, готовящейся ко сну, вот он целует ее в щеку, обнимая, получая поглаживание по голове, треплющее по отрастающим волосам, которые так нравились его матери, потому что были похожи не ее. Он тушил большой свет в ее комнате, оставляя лишь ночник возле ее кровати, по ее же просьбе, уходил к себе, садился на стул и сидел. Иногда смотря в компьютер, иногда в книгу — все одно. Он не был здесь. Он мог читать, смотреть, рисовать, лепить, да хоть танцевать, никак не мог он отделаться от мысли, что он единственный не здесь. Посреди комнаты он стоял, окруженный пустотой и музыкой, играющей из колонки, ощущая зияющее ничего, окружившее его, проникающее внутрь него, а может это он и был источником, а вокруг было все? Этого он не знал, но чувствовал давление, направленное на его плечи, мешающее спать, сидевшее у него в голове ленточным червем. Сначала он спал по шесть часов в день, потом по четыре, с каждым днем ему становилось засыпать все сложнее, он будто ждал того, что в жизни его что-то произойдет. что сказало бы ему " все в порядке, дальше будет хорошо, ты слишком много думаешь», Сугуру допускал что он действительно слишком много думал, но даже тогда, когда он слушал звон в своей голове, его не отпускало больное напряжение, сковывающее все его тело. Он боялся ложиться спать, считая минуты прожитой жизни и боялся просыпаться, понимая, что ни черта не меняется, он все также стоит посреди комнаты, полной мебели, будто являясь одной из них. Он говорит, что удобно, что приятно, делает то же самое, что и делал до этого и постепенно теряет себя — ту нить, показывающую ему, что он — это он. Гето Сугуру находился в социуме, боясь быть среди людей, он сидел дома один, боясь, что вокруг никого нет. В какой-то момент Сугуру понял, что он просто страшно одинок. Это не было то одиночество, которое он видел у других. Ему было мало того, что он делал, ему было мало тех советов, которые писали в интернете на его запрос «как бороться с одиночеством», он смотрел в окно на уроке, думая, что кролики самые счастливые существа на этой Земле: в их силах умереть от одиночества, чего он не мог. Не мог ли?.. Мог. Теперь Сугуру точно знал, что он мог это сделать. Он не знал сколько лет прошло с того момента, он не знал, почему он стал таким, но он знал еще, что в первое время он был страшно счастлив оказаться среди всех этих людей с возможностью критиковать каждого и высказывать свое мнение. Никто его не видел, он этим наслаждался, говоря все, что хочет, впервые в жизни не видя на себе всех этих устремленных ограничивающих его глаз, творя все, что душе угодно, чувствуя себя свободно. Он даже попытался уйти с территории школы, как только навеселился там, но, смотря на то, как его нога не может пройти дальше линии ворот, он понял, что в любой бочке меда должна быть кружка дегтя. Потом, поняв, что его новая не-жизнь не ограничена временными рамками он исправил свое мнение: в любой бочке меда под верхнем слоем прячется деготь. В тот день Сугуру решил еще раз приблизиться к тому злосчастному подоконнику на четвертом этаже, решив, что, раз из первой жизни ему удалось уйти таким способом, то чем эта хуже? Может получится, чем черт не шутит. Сугуру сидел на окне, болтая ногами с обратной стороны, отсчитывая те минуты, когда будет готов повторно, в конце концов, это все чертовски больно и страшно, пусть ты уже и мертв. — Ты чего удумал, черт поганый? А если сорвешься, а?! Гето Сугуру обернулся.

* * *

Годжо последний раз посмотрел на дом, оставшийся позади, долгим задумчивым взглядом. Странный этот Гето, все же. Просить его о таком одолжении. Но понять его он может, если бы у него была такая возможность, он бы тоже ей воспользовался, наверное. Возможно. Все же, судя по тому, что он увидел, мать Гето любила его больше, чем отец — Сатору. Годжо шел к школе, намереваясь передать Сугуру, что он выполнил его просьбу. Это было не сложно, достаточно было сказать госпоже Гето, что он знал ее сына, когда был поменьше, как та его впустила в дом, устало улыбаясь, предложила чаю. Просьба Гето заключалась, в сущности, лишь в том, чтобы проверить состояние матери и при случае передать ей то, что он ее любит. Сатору пил чай, не решаясь что-либо спрашивать, ожидая, что женщина сама начнет разговор, все же она была его старше и обладала другим социальным статусом из-за этого. Но они сидели молча, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами светского разговора и лишь уже уходя, благодаря ее за гостеприимство, он сказал ей, что Сугуру ее очень любит. Женщина лишь болезненно улыбнулась этой фразе, произнесенной не в прошедшем времени, но благодарно кивнула, закрывая за гостем дверь. Годжо пнул носком ботинка лежавший на пути камушек, заворачивая направо, думая, достаточно ли того, что он сделал? Возможно Гето нужно было что-то большее, в конце концов, он не видел мать… сколько лет? Сатору остановился, задумавшись, что, в сущности, ничего не знает про этого мальчика. Она как-то спрашивал его, как он умер, но дальше дело не зашло. Наверное, не стоило быть столь к нему категоричным, ведь, пусть и приставучий, но он стал ему хорошим приятелем. Годжо даже сам не заметил, как идя в школу каждый день думал о том, что еще отмочит его невидимый приятель. Инцидент с матерью сильно повлиял на мнение Сатору, хотя Гето и не был причастен к тому, что он остался в виде бесплотного духа после смерти. Еще, он как-то жаловался, что совершенно не может читать книги самостоятельно, потому что бесплотный. Ему может помочь в этом электронная книга с таймингом переворачивания страниц. У Сатору есть электронная книга, как раз, которой он давно уже не пользовался, а при случае он-то всегда сможет купить себе новую. Годжо развернулся и пошел в другую сторону, решив прийти в школу уже с книгой, которую надо забрать из дома. Там есть парочка книг, которой хватит Сугуру на первое время, а потом они смогут накачать туда того, что ему будет интересно. Сатору перерыл комнату в поисках техники, подключив к поиску прислугу, проходившую мимо, с грехом пополам они оба нашли искомое, Годжо убедился, что зарядку он с собой тоже взял, побрел к школе неспешно, наслаждаясь вечерней погодой. Он немного простудился в ту ночь сидения в библиотеке, но не жалел, что пришел туда, как и был в глубине души благодарен Сугуру за то, что поговорил с ним. У Годжо не было друзей как таковых, которых не мог бы проконтролировать его отец, а соответственно и жаловаться ему на него было некому. И тут такой финт судьбы в виде невидимого спутника. Годжо шел и думал о том, что впредь можно быть с Сугуру и помягче, ведь он помог ему, как-никак, пока другие не могли этого сделать даже при желании. Сатору ногтями царапал чехол книжки, пока шел, думая, как объяснит Сугуру свое пылкое желание. Возможно ничего объяснять и не потребуется, но вот неловко Сатору себя точно будет чувствовать, смотря в хитрющие глаза привидения, чувствуя, как горят кончики ушей красным цветом. Сугуру в ту ночь еще спросил его как он выглядит и Годжо, скрывая удивление, впервые рассмотрел прямо черноволосого, уже поднявшегося и стоящего на лестнице в свете восходящего солнца. Сам Сугуру, пусть и не мог быть подсвечиваемым солнцем, но все же выглядел красиво на фоне красных багряных стен. — Ну? Как я выгляжу? — А… Как? Ну… — Годжо весь вечер странно вел себя, Гето смотрел на него и думал, что тот будто стал вести себя раскованнее, отпустив от себя часть тех тревог, что терзали его до этого. — Красиво. — Что? — Сугуру удивленно округлил глаза, пялясь на рассматривающего его Сатору — Ты о ч- — У тебя черные с виду мягкие волосы почти до плеч, в легком беспорядке, раскосые лисьи глаза темного цвета и пластырь на щеке. Если ты не знал. Еще тонкие губы и немного округлое, но тонкое лицо. Ты выглядишь удивительно хрупко. А еще на тебе все та же летняя форма, которая меня уже бесит — закончил Сатору, фыркнув в конце, пока Гето переваривал услышанное от белобрысого наглеца. — В смысле «красивый» и… Ты меня опять перебил, да как… Да ты вообще когда-нибудь исправишься, опять перебиваешь! И «красивый» это твое, да я в первый раз такое слышу, и ты не уйдешь от темы, очерняя мою школьную форму, мне она самому не нравится, между прочим! — Гето стоял, спрятав руки в карман, держа их натянутыми как струнки, выливая на Годжо поток слов. Сатору сидел, отвернувшись, положив голову подбородком на руку, уперевшись в стену, показательно игнорируя все, говоря, мол, разговор закончен, если будешь беситься, то не со мной. Гето попыхтел еще немного, угоманивая себя, после счастливо пробормотав: — Спасибо, черт тебя бы побрал. — Уже. — хмыкнул сконфуженно Годжо, довольный собой и своей жизнью, впервые за долгое время. — Сугуру, ты где? — Годжо зашел в библиотеку, шепотом подзывая друга, ища глазами его в их привычном уголке, но того там не оказалось — Странно, где? — удивился Сатору, зная, что вечный подросток любил свое время проводить именно в библиотеке, в этом углу, где, уже, починили лампочку по счастью. Годжо обошел школу, ища Сугуру, но найти его так и не смог, червячок сомнений сидел внутри Годжо, будто страх. Он поднялся на четвертый этаж, кутаясь в свою куртку плотнее, отмечая, что становится холоднее, чем в остальной школе. Так и было на самом деле, ведь на этаже было открыто настежь окно, створки его качались от ветра, Годжо, завороженно глядя на закат, красный, как багряные реки, подошел к окну, ладонью касаясь одной створки, а второй — подоконника. Тепло. Он провел рукой еще раз по тому месту — подоконник все так же был иррационально немного теплый, словно нагретый кем-то, не смотря на такую холодину. Створки все также качались, а Годжо, обошедший всю школу в поисках, ясно понял в этот момент одно: У него все же был лучший друг.