Паранойя

Есть в Серёже что-то загадочное – то ли бесовское, то ли сказочное. Оно таится в его васильковых омутах, манит из глубин бездонных зрачков зачаровывающе, и Олег понимает, что глаз оторвать не может. Всё, пропал ваш Волков, да и не ваш он, а Разумовского – поцелуями его медовыми будто зельем одурманен, шёпотом его будто заклинаниями сражён. Приворожил Олега однажды Серёжа блеском странным, вспыхнувшем во взгляде посреди безлунной ночи, а Волков и рад по одному лишь взмаху ресниц в объятиях на чужой кровати оказаться. Ко дну пойти готов, чего уж тут, и лишиться воздуха в лёгких, когда Разумовский крадёт его последний вздох, улыбаясь одновременно и таинственно, и невинно, и обольстительно – только он так умеет, с ума сводя Олега, пока тот всё гадает что же за золотые огни полыхают среди васильков. Так горит фонарик рыбы-удильщика среди кромешного мрака морской бездны? Или же так пробивается свет далёких звёзд через кажущиеся нескончаемыми тернии? Наверное, это искры первой наивной подростковой влюблённости, зародившиеся не в то время и не в том месте, вопреки наступившей тёмной эре неизвестности и грозящиеся разрастись до безудержной безумной любви, которая сожжёт их обоих. Нечистая сила, вроде, огня бояться должна, а они вдвоём в это пламя с разбегу прыгают, пальцы, дрожащие от предвкушения и слегка от холода, переплетя. Каждой ведьме, говорят, фамильяр полагается, и Олег как преданный волк за Серёжей следует – вот и бредут туда, не зная куда, в самое Пекло. А в том, что Разумовский ведьмачит, Волков не сомневается. Вечно с тенями детского дома переговаривается, и по ночам, когда те под кроватью его собираются, беседы с ними ведёт. Скорее всего, именно они все Серёжины желания исполняют. - Околдовал ты меня, Серый. – Выдыхает Олег, чуть прикусывая покрасневшее ушко. Разумовский отстраняется и смеётся тихонько, стараясь не разбудить соседей по комнате. Боясь, что Серёжа сейчас исчезнет как мимолётное видение, Волков осторожно, но крепко перехватывает тонкое запястье, целуя кожу там, где видны сиреневые узоры вен. Разумовский весь такой слабый и хрупкий на вид, но Олег подозревает, что в этом тихом омуте те ещё черти водятся. - Я колдовать не умею. – Певуче произносит Серёжа. – Вовсе не то, что ты думал, ни ведьма, ни фея. Может, не фея, может, не ведьма, но не менее чудесное и опасное создание. На раскрытой бледной ладони, буквально мгновение назад заведённой за спину, красуется горстка блестящих ягодок, алых и притягательных как губы Разумовского. Серёжа подносит их ко рту Олега, и Волков послушно наклоняется, готовый из его рук что угодно съесть, хоть отраву, пока гипнотизирующие васильковые глаза напротив смотрят, не мигая, с этим нечитаемым выражением. Однако стоит Волкову почти коснуться губами сочных ягод, Разумовский руку одёргивает, живо скидывает их в стеклянную баночку на прикроватной тумбочке и оттирает ладонь мокрым платком. Ему больно, он шипит, но улыбка у него довольная и сытая. - Волчеягодник. – Объясняет Серёжа. – Он ядовитый. - Ты хотел меня убить? – Спрашивает его Олег так, словно он не поклялся себе когда-то, что если смерть, то только от руки Разумовского. - Нет, Волче. Я никогда тебя убить не смогу. Просто проверял насколько ты мне предан. «Душой и телом» - хочет сказать Волков, почувствовав, как тёплый и влажный язык Разумовского касается до сих пор саднящих ран на подбородке, скуле и уголке губ. Эти раны Олег получил сегодня, выиграв очередную битву во имя Серёжи. Они саднят, но отчего-то приятно – до безмятежной пустоты в голове, остающейся и на следующий день. Благодаря этой пустоте Волков может закрыть глаза и позволить себе не замечать то, как глупые подростки, подпортившие ему – лицо, а Разумовскому - настроение, совершенно случайно, каким-то магическим образом наедаются алых ягод до язв во рту, до кровавой рвоты и потери сознания. Совесть Олега не грызёт – он сам кого хочешь загрызёт, и потому что в детдоме, что в школе Волкова из страха и глубокого уважения, если на голову не отбитые, предпочитают не тревожить. Олега не оставляет в покое только васильковый манящий взгляд Серёжи, который никак не перестанет сниться. Разумовский является во снах так, как полагается во влажных фантазиях растущего организма – и ласковый, и страстный, и нежный, и нетерпеливый. Каждую ночь предстаёт до одури желанным, заставляя Волкова с утра бежать под ледяной душ и стыдливо краснеть, встречаясь с невинным Серёжиным взглядом. Кажется, Олег начинает путать мечты и реальность, ведь Разумовский везде – наяву и во сне, всегда рядом с Волковым. И за одной партой сидит, и в душе у него нагло устраивается. Когда Олег об этом говорит, Серёжа лишь звонко смеётся, пусть и скрывает за рыжими длинными прядями проступивший на веснушчатом лице румянец: - Знаешь, сны – это отражение наших мыслей. - В таком случае ты – навязчивая бредовая идея, Серый. Волков прижимает Разумовского к стене в кабинете биологии, оставляя багровые засосы на его ключицах, с замиранием сердца наблюдая за тем, как они проступают на бархатной бледной коже под неровное дыхание и короткие стоны Серёжи. Олег метит своё, убеждаясь в реальности нереального юноши перед собой. - Не специально ведь стал я твоей паранойей. – Отвечает Разумовский. – Даже не знаю как это могло получиться. Волков тянется за поцелуем к своему рыжему чуду и, стоит их губам соприкоснуться, подобно принцессе из сказки пробуждается от долгого сладкого сна… …чтобы столкнуться лицом к лицу с кошмаром наяву.

***

Птица нависает сверху, смотрит чуть прищурившись, ехидно, голову на бок склонив. Догадывается, зараза пернатая, догадывается ведь, что конкретно Олегу снится, и сильнее губы в усмешке кривит, гладя тыльной стороной ладони скулу Волкова. Несмотря на нож-бабочку, приставленный к его горлу, всё равно наклоняется ближе, чтобы Олег смог увидеть, как в васильковых глазах по-прежнему сверкают родные безумные огоньки. Только теперь Волков знает, что с огнём шутки плохи. Пятью дырами в груди на собственной шкуре убедился. - Не бойся, милый, это всего лишь чувство. Птица шепчет, но шёпот его оглушающий, он словно из черепной коробки Олега вещает, прямо в мозг, и это помогает Волкову наконец-то прийти в себя – он отводит в сторону нож, находящийся в опасной близости от сонной артерии Разумовского. Птица провожает блестящее в лунном свете лезвие с больным восторгом, но стоит ему моргнуть, как во взгляде Серёжи расцветает пожирающая Олега грусть. Что Разумовский, что Волков понимают – как раньше уже не будет, и больше нельзя не обращать внимания и забыться друг в друге, потому что прошлые шрамы остаются на всю жизнь и не перестают напоминать о произошедшем с ними. Олег убирает «бабочку» в прикроватную тумбочку и, замечая облегчённый выдох Серёжи, прижимает его к себе и бормочет хрипло, едва внятно: - Прости меня, Серёж, прости, пожалуйста, я не хотел. Разумовский кладёт ладони на бледное лицо Волкова и смотрит так понимающе, что Олегу хочется застрелиться – ещё пять пуль, пожалуйста, но теперь прямо в голову. - Всё в порядке. – Отвечает Серёжа, прильнув к нему. – Мы понимаем. «Да нихрена не в порядке» - скулит про себя Волков. Какой это раз за месяц? Третий? Нет, прогресс есть, определённо. Олег почти не боится поворачиваться к Разумовскому спиной, не так часто просыпается посреди ночи в одной с ним постели, не встаёт в боевую стойку при каждом резком движении Серёжи. Но сколько так будет продолжаться? А вдруг однажды Волков не успеет опомниться и всё-таки Разумовского… - Тш-ш-ш. – Птица оставляет на губах Олега короткий поцелуй, будто клюёт, и устраивается на груди Олега, стараясь задавить все тревоги и волнения. Скажи кто Волкову ещё года два назад, что он будет бояться взять в руки пистолет – рассмеялся бы в лицо. Нет, правда, сколько раз его в Сирии задевало, да на заданиях наёмником прилетало – Олег никогда не терял хватку. Три десятка пуль от террористов и других наёмников или пять от Серёжи – не велика разница, с огнестрелом Олег прекрасно справлялся. Пока как-то раз, когда они с Разумовским спали в своём убежище ещё по отдельности, Волков не почувствовал, как рядом что-то движется, и рука тогда сама к пистолету под подушкой потянулась – Олег ещё глаза продрать толком не успел, а дуло уже оказалось приставлено ко лбу Разумовского. Волков в том испуганном, но принявшем подобную участь взгляде чуть ли не захлебнулся ненавистью к себе. Он, наверное, до самого утра рыдал, уткнувшись в колени Разумовского, молил о прощении, хотя Серёжа простил сразу же причём, или вовсе действительно не винил, и просто сидел, рассеянно гладя Олега по голове. С тех пор Волков ни разу не попал точно куда целился на тренировках – и это с его, Олега, опытом – руки предательски дрожали от одной мысли, что было бы, нажми он в ту ночь на курок. Несмотря на произошедшее, Серёжа лишь смотрел с сочувствием, и ни одной попытки сбежать или обороняться не предпринял. Птица же после каждого очередного срыва Волкова переводил всё в неуместную шутку и щебетал о чём-то своём – специфический защитный механизм, конечно, но в такие мгновения, казалось, становилось легче. Олег укрывает пледом пригревшегося у него на груди Разумовского, чувствуя, как кожу дразнит размеренное горячее дыхание. Пытка какая-то, не иначе – у них близости нормальной не было с событий в Венеции с местью Грому, однако, если подумать, что Серёжа, что Птица к тому моменту стараниями сначала Рубинштейна, а затем и древнего бога поехали конкретно. К тому же, Волков банально боится того, что может сотворить с единственным драгоценным человеком в его жизни. Нет, неправильно. Разумовский и является всей жизнью Олега, со всеми её взлётами и падениями, чёрно-белыми полосами, горестями и радостями. Потому Волков терпит, сжимая ладонь в кулаки до хруста костяшек. Но ощущения сладостно-невыносимы – тёплая бархатная кожа вызывает одну волну мурашек за другой, а от запаха волос кружится голова. Разумовского хочется вопреки здравому смыслу, если, конечно, того найдётся хоть немного. Судя по тому, какие образы подкидывает Волкову мозг, со здравым смыслом всё плохо. Олег скучает по тому, как Серёжа закусывает губы, старательно сдерживая стоны – привычка ещё со времён детдома с проклятыми тонкими стенами – по тому, как Птица цепляется чуть отросшими ногтями в спину до багровых кровавых борозд – странный способ отметить свою собственность. Оставленные следы на теле Волкова Разумовский будет старательно зализывать и зацеловывать по утрам, пока Олег не повалит его вновь на смятые простыни для нежного утреннего секса, после которого они до обеда проспят в обнимку. От этих надоедливых картинок прошлого становится хуже, и сердце в груди стучит в бешеном темпе, несдержанно, разгоняет кровь по венам вместе с мыслями о том, что Разумовский – вот он. Ты, Волков, только руку протяни, ту самую руку, на ладони которой от впившихся в мясо ногтей остаются кровавые следы. Олег на грани, всегда на грани с Серёжей. Интересно, это всегда происходит с теми, кто любит сильно? До Волкова не сразу доходит, что Разумовский не спит, а наблюдает за ним как тогда, в восьмом классе, чарующе-крышесносным взглядом из-под пушистых длиннющих ресниц, не скрывающих то, как зажигаются десятки нетерпеливых искр. - Ты слишком много думаешь. – Заявляет Птица. – В твоих мыслях должны быть только мы. - Да я же постоянно…! - Но договорить Олегу не дают, приложив палец к губам. - Не то. Не так думаешь. С годами Разумовского всё труднее понять. Раньше было проще, однозначно. - Не умоляй меня сделать всё так, как было… - Произносит Птица вслух. «…я не могу ничего изменить» - читается в Серёжиных васильковых омутах. Под требовательными поцелуями Птицы и нежными руками Серёжи Олег чувствует себя бабочкой из кабинета биологии, которую прикололи булавкой. Ему от Разумовского не сбежать, не спрятаться – ни на земле, ни в воде, ни в воздухе, ни даже в своей голове. А если и остаётся где-то в черепушке кусочек, куда не прокралась рыжая бестия, сейчас точно заполнится им, стараниями Птицы и Серёжи. - Волче… мы же так ебанёмся. С губ Олега срывается нервный смешок. - Разве мы не уже? – Отмечает он. - Ну, если так, то давай потрахаемся и не будем ебать друг другу мозги? Птица почти шипит, и Волков тянется к раскрасневшейся веснушчатой щеке, и одним бережным, ласковым прикосновением заставляет его успокоиться, а Серёжу – очнуться. Тот, впрочем, спевшись с другой личностью, слегка кусает Олега за палец. Птица скалится, Птица отличается умом и сообразительностью – только вид делает, что в клетку попал, а на самом деле в ловушке здесь Волков. - Ты напряжён. Меня это бесит. – Говорит Птица. – Я переживаю. – Добавляет Серёжа. – Ты же хочешь. – Подстёгивают в унисон. Разумовский хватает Олега за футболку, притягивая к себе, но вовсе не для поцелуя – кусает за плечо, крепко сжимая зубы до крови. Традиция такая, от неё у Волкова с десятого класса шрам имеется – два чётких бледных полумесяца. Птица сам толком не понимает, зачем делает Олегу больно. По сути своей Птица жаден и эгоистичен и по-другому не умеет – а каким ещё мог стать маленький ребёнок, попавший в клетку к жестоким чудовищам из детдома? Разумовский вроде как оперяется, взрослеет, а вместе с ним развиваются и Птица, и Серёжа, но примитивное ядро остаётся неизменным у обоих. Однако каждому испуганному и уставшему Серёже и каждой самовлюблённой и хищной Птице по преданному Волку, который всё выдержит. У Олега ведь рефлекс как у собаки Павлова, он-то знает, что в следующее мгновение Серёжа примется зализывать и зацеловывать рану, и из-за этого Волков заранее задыхается стоном, только представляя касания губ и языка к саднящей коже. В этом весь Разумовский – нежность его и жестокость совсем бесконтрольны, но в них и кроется смысл. Поцелуи у них выходят сладко-солёные – с привкусом крови Олега и слёз Серёжи, стекающих серебряными полосами из манящих аспидно-синих глубин, устремлённых только на Волкова. Разумовский – это и проклятие, и дар, и безумное наваждение которое однажды настигло Олега и больше никогда не отпустит из крылато-когтистых, невероятно опасных и в то же время кротких объятий. - Почему именно я? Именно я болен именно тобою, Серый? – Вопрошает Волков, старательно слизывая кровь с уст Разумовского, и каждую слезинку, бегущую по щекам, выпивает. Олег кладёт одну руку на тонкую бледную шею, чуть царапает ногтями затылок как любит Птица – до рваного выдоха, тут же губами пойманного, любит. Вторую же запускает под широкую футболку, ведя кончиками пальцев по выпирающим рёбрам, соединяя линиями родинки и веснушки в таинственные созвездия как любит Серёжа – до возбуждённого ропота. - Не существует ответов на эти вопросы. – Мурлычет Разумовский, проводя горячим языком по кромке уха и прикусывая его слегка. – Не специально мы стали твоей паранойей. Держи себя в руках, Олеженька, держи в руках Серёжу и Птицу, Олеженька… - Ну же, Волче, – не перестаёт искушать Разумовский своим волшебным голосом, – мы тебе доверяем. Доверься нам – доверься себе и держи нас крепче. В конце концов, кто не рискует – тот не заслуживает любви Разумовского. Изголодавшиеся по ласке, Волков с Разумовским прижимаются друг к другу ближе и целуются глубоко, развязно, как хотелось очень давно, чтобы сразу поплыть, камнем на дно пойти. Дыхание сбивчивое у обоих, но оторваться не могут, да и не хотят. Манит как магнитом к чужим – не к чужим, к родным – губам. Олег продолжает гладить Серёжину спину, приподнимая футболку – его, Волкова футболку, которая Разумовскому идёт, и даже чересчур, поэтому очень быстро оказывается снята и отправлена в полёт куда-то на пол. Серёжа от предвкушения разгорячённый и весь чувствительный, так что, когда Олег пробегается по его позвонкам, пересчитывая их пальцами будто чётки во время священного таинства, не сдерживается и громко стонет. - Не бойся… - Улавливает Олег между его стонами. Отстранившись и выгнувшись, Разумовский обнажает свою длинную изящную шею, и Волков заворожённо наблюдает за тем, как кадык двигается вверх и вниз. Не выдерживая, Олег хватает собранные в хвост чёрной атласной ленточкой волосы, оттягивает и проводит языком от ярёмной впадины выше, а затем чуть сжимает зубами кадык Серёжи. Как дикий зверь, дорвавшийся до добычи, только добыча не торопится сбежать или вырваться, а замирает инстинктивно. Волков всасывает кожу – там, где ярче чувствуется зашкаливающий пульс Разумовского – едва ли агрессивно, нетерпеливо скорее, втягивая носом сладкий, притягательный запах своего солнечного чуда. Серёжа пахнет теплом и съеденной на ночь выпечкой, а Птица – сумасшествием и хвоей после вечерней прогулки в лесу, и вместе всё это смешивается в нечто настолько дорогое и милое сердцу, сразу же ассоциирующееся с Разумовским. Отстранившись с влажным звуком, Олег довольно разглядывает деяние губ своих, получая какое-то примитивное удовольствие от того, как метка расплывается глубокими пурпурными, карминовыми и бордово-фиолетовыми оттенками. Он тянет огненные пряди ещё сильнее, присасываясь снова и снова, вгрызаясь иногда, чтобы оставить чёртову дюжину следов на некогда чистой коже – теперь она покрыта хаотичным причудливым тёмным орнаментом из укусов и засосов. - Олег-Олег-Олег… - Как в бреду зовёт Серёжа, вновь припадая к губам Волкова, целуя совсем смазано. Его голос течёт у Олега по венам, не заглушается даже отдающим по вискам учащённым пульсом, и Волкову кажется, что Разумовский потихоньку стремится проникнуть везде, повсюду, и от этого осознания становится так правильно, так жарко. Хочется зажмуриться от удовольствия, но они не разрывают зрительного контакта – Олегу важно видеть, следить за каждым движением Серёжи. В ту же секунду лихорадочный золотой блеск в глазах Разумовского усиливается, и Птица выпрямляется, плавно покачиваясь на бёдрах Олега, специально трётся о его член через ткань нижнего белья. Птица возбуждённый, Птица оголодавший, Птица… что-то задумал. Ухмылка, в которой растягивается его красивый рот, прямо намекает на это. Но околдованный Олег концентрируется лишь на том, что губы у Разумовского недостаточно искусанные, поэтому он сминает их то нежно, то оттягивая зубами, вовремя не замечая происходящего. Птица уже тянет с него домашнюю футболку, но в какой-то момент закручивает её на запястьях Олега, несильно – выбраться он может, если захочет. Захочет ли – вопрос отдельный. Пока он только наблюдает с интересом и где-то там царапающей изнутри тревогой. - Что ты делаешь? – Спрашивает он, но ответа сразу не последует. Длинные элегантные пальчики Разумовского тянутся к атласной ониксовой ленточке в волосах, выдёргивают её – огненно-рыжие волосы тут же ложатся на усыпанные веснушками покатые плечи. Ленточки, заколочки, гребешки и прочее – это страсть Птицы, Серёжа предпочитает простые надёжные резинки для волос или вовсе ходить с распущенными. - Всё в порядке, Волче. У тебя всё под контролем. – Шепчет Разумовский, склоняясь над Волковым. – Мы под твоим контролем. Позволь нам показать это. Заполни нас, и заполни себя нами. Полоска ткани достаточно широкая и плотная – стоит ей лечь на глаза Олега, и он погружается в абсолютную темноту потаённых желаний и волнующих ощущений. - Я не смогу. – Волков слабо мотает головой, но Разумовский продолжает завязывать ленточку. - Всё хорошо. – Успокаивает Серёжа. – Здесь только ты и мы. Ты сможешь, Олег. Пожалуйста, ради нас. Волков не откажет, никогда им не отказывал, и что Серёжа, что Птица прекрасно осведомлены в этом. Как бы страшно сейчас ни было, Олег пытается справиться с подступающей паникой, фокусируясь на звуках и ощущениях. «Это Сергей Разумовский». – Мелькает в голове Волкова мысль, когда знакомые руки ведут по тяжело вздымающейся груди. – «С раздвоением личности, где одна – алчный, кровожадный, не знающий меры пиздюк, а вторая – заебавшийся, зашуганный, но ласковый взрослый». – Олег чувствует обжигающее дыхание в районе шеи и мириады лёгких поцелуев на солнечном сплетении. – «Не то, что стреляло в меня». Сидящий на его бёдрах Разумовский ведёт коготками по груди, чуть дразня, задерживая ненадолго ладонь в районе сердца – ему принадлежащего, ради него бьющегося. В голове Волкова вдруг всплывают образы того, как легко Птица мог бы пробить грудную клетку и вырвать мучительный орган, долбящий изнутри настрадавшуюся оболочку. - Я твоей не владею душой, не владею телом… - Голос любовника слишком громкий и доносится словно отовсюду. Ой ли? Так уж Разумовский им не владеет? Птица играется с ним как хочет – обводит ореолы сосков языком по кругу, слегка дует, прикусывает, снова облизывает. Волков вроде как Разумовского не видит, но, блять, ощущает каждой клеточкой тела, да и память подкидывает картинки из прошлого. Серёжа так уже делал. Просто в это мгновение всё в тысячи раз острее испытывается. То, как Разумовский мнёт твёрдые бусины сосков, давит и оттягивает, едва прихватив острыми зубами, то, как присасывается то к одному, то ко второму, грубовато покусывая – всё это не ново, проходили вроде, но у Олега кружится голова от захлестнувших ярких ощущений. - Что же ты со мной творишь, Серёжа? Волков даже не сразу понимает, что это у него дыхание громкое и тяжелое, прерывающееся на полурык-полустон. Довольный, Птица посмеивается и двигается ниже, оставляя влажную дорожку языком до пупка Олега, оставляя на животе несколько засосов, а потом резко поднимается вверх. На секунду Волков напрягается, но не успевает среагировать. На пять выстрелов – пять шрамов, и для каждого из них у Серёжи с Птицей находится горячий, как раскалённое железо, и в то же время успокаивающий, чуть влажный поцелуй. Олег слышит выстрелы – раз, два, три, четыре, пять… по кругу, по кругу… пока губы Разумовского не стирают из памяти эти звуки, выжигая абсолютно иные воспоминания вместо предыдущих. Он снова опускается ниже, успевая стянуть с Волкова бельё, похоже, зубами, почти срывая. Олег уверен, поклясться готов, что Серёжа облизывает свои припухшие губы в предвкушении, а в глазах у него пляшет адский огонь. - Ничего не творю я с тобой. – Слова Разумовский как будто произносит непосредственно в голове у Волкова. – Ты сам всё сделал. Что Волков сделал-то? Волков бревном лежит, вообще. Он даже порывается проявить хоть какую-то инициативу, но стоит ему дёрнуться, как Птица предупреждающе впивается ногтями в ягодицы Олега, намекая на то, чтобы он не рыпался, а получал удовольствие. А в том, как его доставлять Волкову Разумовский, конечно же, в курсе – с учётом их опыта в постели мог бы написать дипломную работу под названием «Традиционные и нетрадиционные методы доведения Олега Волкова до оргазма». Птица слегка разводит ноги Олега, устраиваясь поудобнее довольно долго, и изводяще целует налившиеся яички, неторопливо массируя, и по-лисьему щурится, ловя реакцию Волкова. Тот уже хочет что-то сказать, но, стоит Разумовскому коснуться губами влажной от сочащейся смазки головки, Олега хватает лишь на протяжное: - Су-у-ука-а-а-а. Серёжа на это слегка улыбается, насколько ему позволяет ситуация, и обхватывает ладонью член, на пробу проводя вверх-вниз несколько раз, вслушиваясь в каждый низкий стон Волкова. Боясь, что отвык, Разумовский не торопится вобрать в себя ствол полностью – старательно облизывает головку, проходится языком по всей длине с садистским наслаждением упиваясь тем, как Олег отзывается на его действия. Он жадно запоминает как у Волкова скулы и челюсть от сдерживаемых криков сводит. Задев пару раз уздечку языком, Серёжа расслабляет горло и позволяет твёрдому члену медленно погрузиться в узкую, горячую глотку, от чего у Волкова под чёрной атласной ленточкой на глазах вспыхивают ёбаные фейерверки как на Новый Год. Талант не пропьёшь – Разумовский вспоминает как правильно, как надо, и начинает активно двигаться, плотнее обхватив губами ствол. Серёжа втягивает щёки, полностью берёт в рот и гортанно стонет в унисон Олегу, посылая по горлу вибрацию. У Волкова сносит крышу окончательно. Он не знает где он, что он... всё, что он может ощущать – жар глотки Серёжи, в которую Волков толкается наверняка слишком быстро для Разумовского, но, похоже, Олегу сегодня позволяют всё и даже больше. Серёжа старательно насаживается, глубже, жёстче, утыкаясь носом в пах Волкова периодически, двигается ритмично, чтобы Олег не стеснялся срываться на хриплые крики от того, как Разумовский делает ему охуенно. Птица, почувствовав как дёргается в глотке член Олега, с громким причмокиванием выпускает плоть изо рта и принимается активно вылизывать его, смачивая слюной, напоследок обводя синеватую венку и целуя влажную головку. Под разочарованный вздох Волкова Разумовский перекатывается куда-то в сторону и отчаянно шарит под подушками – Олег настолько возбуждён и настолько на грани, что шорох этот для него оглушительный. Раздаётся щелчок, от которого Волков вздрагивает, как от взрыва гранаты. Успокаивается Олег только осознав, что это звук открывшейся крышечки смазки, приторный вишнёвый запах которой он различает позднее. Он пытается незаметно дёрнуть головой и снять ленту с глаз, хоть немного приподнять её, когда до Олега доносятся влажные, чавкающие звуки проникающих внутрь Серёжи пальцев. Волков всё бы отдал, только бы взглянуть ещё раз на то, как покрывшийся пунцовыми пятнами Разумовский, чуть запрокинув голову, растягивает сам себя, толкается навстречу собственным пальцам, сжимает их внутри и разводит стенки в стороны. Член ноет от боли из-за возбуждения, и все мысли Олега только о Серёже – закусывающим кожу на запястье, едва сдерживающего стоны. Сорвать бы повязку к чёртовой матери… - Попытаешься подсмотреть – и я уйду нахер, Волков, оставив тебя лежать прям так. – Предупреждающе клокочет Птица. Олег хмыкает. Ему и представлять не нужно как Разумовский сейчас выглядит – раскрасневшийся, смущённый, с закусанной губой, пытающийся побыстрее растянуть себя от нетерпения и стыда, что Волков его может таким увидеть. Снова. Как в старые-добрые. До одури хочется увидеть Птицу, нагло взглянуть в замутнённые желанием васильковые глаза, чтобы гордость его обратить в пыль, но Олег сдерживается. - А далеко со стояком-то уйдёшь, птичка моя ненаглядная? – Издевательски шепчет Волков. - Тц. Попытки снять повязку Олег, впрочем, оставляет. Птице тоже не можется, не терпится, он - порыв, напористость, несущийся в пропасть поезд, ему нужно здесь и сейчас, даже если будет больно, даже если он пострадает или пострадает кто-то из его близких. Тормози его, Олег, бедового такого, тормози. - Не торопись. – Волков всегда просит спокойно, не повышая голос. Из-за ленты не видно, но Птица явно замирает на мгновение, со скоростью света идеи в голове перебирает, а потом Олега буквально прошибает от ощущения коварного, злорадного оскала, сияющего и в аспидно-синих, затянутых дымкой дурманящей похоти, глазах. Аспидно-синих... аспид... Да, Птица – тот ещё Змей-Искуситель. Месть, по его мнению, – блюдо, которое подают полыхающим. Волков сказал не торопиться? Разумовский и не торопится, наслаждаясь тем, как обострённый слух Олега улавливает каждый громкий хлюпающий звук, а воспалённый мозг дорисовывает картину в голове: Птица плавно двигает пальчиками в себе, то поглаживая у самого входа, то внезапно проникая глубже, и Серёжа, чувствуя как расходятся мышцы, глушит рвущиеся наружу крики. - Спой, птичка. - Волков почти рычит. Птица убирает руку ото рта, разжимая зубы с ладони – несколько капель крови падают Олегу на живот – и, опустившись к Волкову поближе, позволяет Серёже стонать прямо в губы любовника. Нереально громкий, но как же Олег упивается его вскриками и всхлипами. - Олег, я не могу больше, не могу, не могу, не могу, Волче, молю... - не то проклятия, не то заклинание шепчет Разумовский между томными вздохами. Как он это делает? Как умудряется заставить Волкова уверовать в то, что контроль – лишь в руках Олега? Магия, не иначе. Сжечь ведьму – пусть горит в поцелуях, в касаниях, в близости. «Волчеягодник. Он ядовитый». – Шепчет в голове Птица из прошлого. Пожалуй, Разумовский и есть волчеягодник. И Волков будет есть его с удовольствием, потому что он этого хочет, и плевать на летальный исход. Это его выбор. Вот только касается он их обоих. Хватит мучиться самому и мучить Серёжу. - Давай. - Зовёт Олег. Разумовский перебирается к Волкову на бёдра, сил терпеть нет у обоих, и Олег вздрагивает от голоса Серёжи: - Как наркотик меня прими вместе с пыткой и счастьем. – Разумовский наклоняется и быстро, неглубоко целует Волкова. – Так всегда происходит с людьми, ослеплёнными страстью. Какие у Олега предпочтения в музыке? Ну, он обожает голос заходящегося в полузадушенных стонах Серёжи, стоит ему опуститься на член Волкова до самого основания. Разумовский принимает его всего, целиком, как и Олег берёт его без остатка. Серёжи и Птицы становится не просто много, Разумовский, кажется, везде, полностью обхватил, давая Волкову заполнить его собой. А потом Серёжа начинает неторопливо покачиваться, на пробу, ведёт ладонями по прессу Олега, а Волков так больше не может и сам начинает толкаться в него бёдрами, стараясь подобрать правильный угол и задеть простату, заставляя Разумовского срываться на крики. Всё, что Олег ощущает – Серёжа. Всё, что ощущает Серёжа – Олег. Они не сдерживаются, больше нет. Волков из-за чего-то загонялся там? Из-за чего? Он не помнит, и неважно, и хуй с ним – Разумовский так сжимает его изнутри, так сладко стонет. Олег толкается сильнее и чаще, и ленточка всё-таки спадает с его глаз, тут же показав самое странное, таинственное, очаровывающее видение: за окутанным полумраком и лунным светом Серёжей раскрываются огромные агатовые крылья. Галлюцинация ли, реальность ли, ворожба ли – Волкову плевать, это настолько прекрасно, что от подобной красоты – его Разумовского запредельной красоты – перехватывает дыхание. Васильковые глаза смотрят прямо в душу и огни в них складываются в целые созвездия, пылающие такой страстью, таким наслаждением, такой нескрываемой любовью к Олегу – похоже, что Ад пуст и все бесы здесь. «Видишь?» – заговаривают они – «Ты всё контролируешь и так. Перестань зацикливаться на этом. Зациклись на нас». Серёжа и Птица тянутся к Волкову, но Разумовского ведёт нереально – слабый, беспомощный, уязвимый сейчас он, похоже, не понимает, что происходит. Плачет от долгожданной заполненности, теряясь в пространстве и времени, и не видит из-за застилающей глаза похоти перед собой ничего кроме верного, преданного Олега. Как Волков выбирается из захвата футболки – не помнит, но успевает схватить падающего любовника за руки. Серёжа неразборчиво мычит что-то, крепко переплетает свои пальцы с пальцами Олега. У Волкова в голове – чистейший хаос, принявший форму оседлавшего его Разумовского, который захлёбывается в слезах и стонах от того, насколько хорошо, но двигаться не перестаёт. И вот от него Олег пытался защищаться? К его голове приставлял дуло пистолета? У его горла нож держал? Смешно, нелепо, глупо. Всё в порядке? Нет, всё идеально, как должно быть, потому что Разумовский в голове Волкова, Разумовский в руках Волкова, Разумовский в сердце Волкова – Серёжей ли, Птицей ли – главное, что это навязчивая идея только его, во всём своём великолепии. - Какой же ты красивый. – Не сдерживается Олег, продолжая наращивать темп. – Я от тебя без ума, Серёж. Разумовский – приворотное зелье, захватывающий сознание наркотик, а, может, расставленный капкан или придуманная каким-то полководцем хитрая стратегия, специально на Волкова рассчитанное оружие. Похоже, у Олега нет ни приёма, ни воли против Серёжи. Разумовскому хочется большего – хотя куда уж больше – чтобы от порывистых движений почти подбрасывало, чтобы глаза закатывались от удовольствия, и Волков, знающий тело Серёжи наизусть, воздаёт ему сполна. Олег не перестаёт двигаться в нём, доводя каждым толчком до исступления, не забывая целовать, целовать, целовать... он же такой сладкий, такой сахарный – ещё чуть-чуть и растает. Из последних сил Разумовский рывком подтягивает к себе Волкова за руки, сжимая его член внутри, и льнёт всем телом, шепча в губы Олега: - Это всего лишь любовь, нет вины моей в этом, не специально я стал твоей паранойей. Серёжа изгибается, задыхаясь от крика, стоит Волкову кончить в него, и изливается следом, падая прямиком в объятия, раскрытые только для него. Какое-то время они оба не двигаются, пытаясь отдышаться и прийти в себя, иногда целуются насколько хватает сил – нежно, тягуче, словно у них есть всё время этого грёбанного мира. Однако Олегу после проведения бревном бо́льшей части процесса хочется ещё немного физического контакта, и он ведёт носом по острым выпирающим ключицам Серёжи, касается их губами, оставляя неяркие засосы. Волков языком пересчитывает выпирающие позвонки Разумовского, слизывая солёные капли пота – это грязно, это мерзко, но от того, как по коже его Серёжи пробегает волна мурашек, Олег ловит несравнимый ни с чем кайф. Разумовский расслабленный и податливый, не перечит и не отталкивает, чем Волков пользуется, помечая его тело. Талия у Серёжи ни разу не женственная, но по-художественному изящная, пластичная, притягательная. Искусство, истинное искусство из плоти и крови. Почему-то Олег голоден до высокого и непревзойдённого. Но раз есть возможность прикоснуться к искусству – он её не упустит. Зубы Волкова погружаются в плоть чуть ниже рёбер, удовлетворяя животные инстинкты, а Разумовский выдыхает нервно, но не отодвигается. - Придёт серенький волчок и укусит за бочок? - Смех у Птицы выходит негромкий, сдавленный, но шутка Олегу нравится. Испещрённые мелкими шрамами руки оглаживают Разумовского по плечам и спине и двигаются ниже, сжимая ягодицы, пока не останавливаются на внутренней стороне бёдер, стоит Волкову почувствовать, как из Серёжи, вмиг покрасневшего как маков цвет, вытекает сперма Олега. - Я в душ. - Совсем слабо мямлит Птица, в попытке встать, но ноги его совсем не держат, и он валится поперёк кровати. Взгляд Волкова останавливается на пульсирующем алом колечке мышц, мокром от стекающей белёсой жидкости. Птица пытается прикрыться, но под волчьим ненасытным взглядом замирает. - Дай мне. - Хрипло говорит Олег. Разумовский не смеет ему перечить и, вероятно, не вполне догоняет, что от него хочет Волков. Доходит уже вместе с ощущением того, как зубы Олега смыкаются на бедре. От неожиданности Серёжа дёргается, почти соскальзывает с кровати на животе, но вовремя успевает опереться одной рукой о высокое напольное зеркало, прислонённое к стене, а второй вцепиться в сползшее одеяло. Горячий язык Волкова толкается в него, и тело Разумовского само подаётся навстречу, позволяя Олегу вылизывать его как тому заблагорассудится. По крайней мере Птица старается думать, что он позволяет Волкову это делать с собой. Однако думать в подобных условиях о чём-то кроме Олега и его языка, мучительно-сладко двигающегося внутри, невозможно. У Волкова ни стыда, ни совести – ничего лишнего, только извивающийся Серёжа. Олег старательно толкается между горячих гладких мышц так глубоко, как может, изводя Разумовского лаской до частых всхлипов и скулежа, когда язык выскальзывает дразняще. Серёжа плавится, исчезает как личность, даже самолюбивый Птица прощается с гордостью, и единственное, что держит Разумовского – надёжные, сильные руки Волкова, которые крепче сжимают его бёдра. Серёжа смотрит на своё отражение в зеркале, заходясь жалобными приглушёнными стонами, и чувствует, как жар снова скапливается внизу, приливает к паху. Приподняться и прикоснуться к наливающемуся кровью члену не получается, у Разумовского мир плывёт перед глазами, а тело не слушается, так что всё, что остаётся – насаживаться на язык Волкова, подаваясь на встречу. Серёжа трётся о простыни, пока Олег творит с ним всё, что захочет, целует чувствительную кожу и посасывает припухшие края, а затем опять резко входит. - Волче… Олежа… быстрее, пожалуйста… Волков безропотно слушается, продолжает старательно вылизывать с характерным влажным звуком, пока Разумовский не сжимается весь в оргазме, вскрикнув в последний раз за ночь, окончательно срывая голос. Ладонь соскальзывает с зеркальной глади, но приподнявшийся Олег подтягивает Серёжу к себе, чтобы тот не грохнулся с кровати. Они молчат. Говорить не могут, да и не о чем. Просто лежат, разморенные, наслаждаясь чудным мгновением, когда в голове ни прошлого, ни настоящего, ни будущего – все мысли заняты друг другом. Олег любуется как лунный свет вплетается в рыжие волосы, целуя хрупкие плечи, пока Серёжа вертит в пальцах кулон с изображением волка, тоже в какой-то момент оставляя на нём поцелуй, а Птица довольный засыпает среди безумных огней васильковых глаз. В рассветных лучах, пробивающихся через шторы и тёмные мысли, чувства Волкова и Разумовского друг к другу сплетаются в нечто загадочное – то ли бесовское, то ли сказочное. Оно по логически построенной цепочке бреда напоминает паранойю, но им не страшно – так всегда происходит с теми, кто любит сильно…