Твой зайчик

      Бяша на подобное заявление было сначала хмурится, а потом до него видимо доходит и он по-лисьи довольно улыбается. Рома по одному его лицу понимает, что сам он явно тягодум, ибо в отличии от Бяши ход чужих мыслей не просёк. Но мерзо-пакастная ухмылочка Бяши ничего хорошего не обещала, поэтому парень хмурится и спрашивает, что за урок.       —Вроде география, на.       То что Бяша знает расписание удивляет их обоих, но Рома лишь одобрительно кивает и отводит взгляд к окну.       Снежные комья летят неспешно, нерасторопно и заставляют что-то шевельнутся в мозгу, вспомнить давно забытый стих. Ромка также невольно вспоминает маму, не ту тусклую, уставшую женщину что сейчас, а⁰⁰ когда отец ещё был жив, от воспоминаний неприятно колит где-то в груди и парень хмурится больше прежнего. Бяша, до этого болтавший без умолку, пытается понять куда смотрит его товарищ, а Рома просто думает, что этот стих ему больше не нравится, как и хлопья из неизвестных материй, как и то мамино платье, что только с этими материями и ассоциируется. Фу, жуть.       Ромка в общем-то и сам поговорить не против, если вернуться к этому, а так как ждать он не любит, то просит Бяшу отмазать их перед учителем и со звонком тащит Антона в туалет, на чисто мужской разговор. Петров правда говорит, что это не хорошо, просит вернуться в класс и подождать конца занятий, но не похоже что Рому это способно остановить, если он решил, то так и будет. Да и больно ему интересно, что же этот паренёк собирался рассказать, явно не сказку, да и не литературный вечер собирался устроить.       Холодная, белая плитка, обогреватель держащийся на соплях, и сломанный унитаз. Мужской туалет место не самое приятное, особенно для разговоров, особенно во время урока учитывая местную слышимость. Парня это не смущает. Ромка усаживается на подоконник смотрит в окно на пару секунд, вновь морщится и думает что не разделяет чужих блаженных чувств по поводу зимы и снежных комьев. Хотя он давно потерял нить разницы между зимой и другими сезонами года, кроме лета, там же каникулы, хорошо и не так холодно как обычно. Тему с снежинки быстро отпускает. Поворачивается наконец к Антону, осматривает его с ног до головы, останавливает взгляд чуть дольше на чужих губах, явно не таких сухих как его собственные.       —Так, о чём ты хотел поговорить?       Цепляется за чужие глаза, выпытывает из самых внутренностей.       Он слишком чётко ощущает как немеет тело и как чужое лицо превращается в снежные хлопья, темнеют и становятся чем-то ему неизвестным. Всё больше обретая очертания падающего зайце-подобного монстра. Сердце пропускает удар за ударом, бьётся то быстрее, то медленнее. Окружение кажется окутывает запахом гнили и крови, всё завалакивает дымкой, туманом и вск перед глазами плывёт. Все ощущения настолько обостряются, что он может увидеть каждую ворсинку на ком-то, нет, на чем-то перед ним, чем-то, что точно больше не Антон. Он может прочувствовать и шершавость подоконника под подушечками пальцев. Дымка окончательно заволакивает обзор и он наконец видет перед собой чужую руку, щёлкающую перед его глазами и обеспокоенный взгляд. Антон, теперь точно Антон. Но  Рома всё равно невольно морщится.       —Ты чего завис, всё нормально?       Спрашивает очкастый, гляда на своего возлюбленного. Ромка соскакивает с подоконника и кратко кивает головой.       —Все нормально, просто задумался,       Антон всё ещё выглядит достаточно обеспокоенным, однако кажется облегчённо выдыхает.       —Так, что случилось?       То ли Рома тупой, то ли Антон чего-то не понимает, однако он всё же продолжает.       —Ты, понимаешь, ну, я думаю что ты мне, ну, понимаешь, нравишься!        Атмосфера накаляется, Рома пару секунд глупо хлопал глазами и вдруг отшатнулся.       По голове будто кувалдой ударили. Раз так сорок, не меньше. Перед глазами плывёт и парень не может до конца понять что происходит,  потому лишь тихо матерится. Как так, что вообще происходит. То сны странные, то признание и мысли эти странные, будто ему и не противно вовсе.       Ну он же не педик! Не педик ведь, правда? И вообще ему Полина нравится! Нравится? Что это вообще значит? И нравится ли она ему вообще? Ромке кажется что у него бошка вскипит, он чувствует как потеют ладони, а к щекам, без его на то разрешения, прибывает краска.       Потом замечает что не он единственный волнуется и напуган. У Антона руки трясутся, глаза на мокром месте, дыхание срывистое, тяжёлое, и сердцебиение его может услышать даже Ромка. В голове стаями птиц, рассекая словно воздух его разум, кружаться мысли. Не дают подумать, собраться и успокоиться, от чего-то становится куда более тревожно за Антона, чем за себя.       Однако сначала надо собраться с мыслями, он устремляет свой взгляд в кафельный пол. Всего пара секунд и он на периферии зрения видит как расплывается лужа крови, уверенно надвигаясь в его сторону. Поднимает взгляд с пола, надеется что увидит там не то что думает, ни того странного монстра. И его надежды были услышаны, вместо монстра он видит Тошу. Только не того что знает и помнит, а пугающую куклу - болванку. С вспоротым животом и грудиной, абсолютно пустыми с одним лишь висящим на сосудах сердцем. Сердцем, что всё ещё слабо бьётся и смотрит, смотрит на Рому не отрывая взгляда. Ромка конечно не биолог, но в том что у сердца глаз нет он уверен, а у этого есть. Есть и ещё какие, вернее чьи, Тошины, у которого как раз глазных яблок-то и не хватает. Юноша чувствует как к горлу поступает ком, чувствует как кроссовки пропитываются кровью. И чувствует ещё что-то странное. Будто... Будто его целуют, и он понять этого не может. Жмурит глаза до белых пятен и открывая не видит уже монстра, да и мокрые кроссовки, оказываются совсем не мокрыми. Только вот про поцелуй ему не показалось, если это конечно можно таковым назвать.       Антон, с мокрыми от слез дорожками под глазами, склеившимися ресницами и подрагивающими от волнения, мягкими губами прижимается к губам Роминым, сухим, с ранкой от какой-то драки, но такими, же подрагивающими. И что делать оба не знают, но знают одно. Пути назад у них нет, если когда-то вовсе был. Ромка думает, что всё-таки педик и кто бы знал как ему от самого себя в этот момент мерзко. Как так, он и педик? Эти мысли уходят на второй план, когда Пятифан понимает, что его друг, если его можно таковым назвать, всё ещё взволнован. Лучше способа чем отстраниться от губ и расцеловать чужие щёки, у него нет, потому так и поступает. Нет, он бы конечно мог сделать что-нибудь другое, ответить на поцелуй, или в простонародье засосать Тоху, к примеру. Но что-то ему подсказывает, что это - плохая идея. Хотя в здравости всего остального он тоже не уверен. Уверен только в том, что ему отоспаться надо, чтоб всякая хрень не мерищилась.