I was raised to bleed

Опять оправдываешься, закрываешь собственными словами глаза, дабы не видеть всего того, что происходит. Да только я сквозь фразы, сквозь твои ладони вижу всё, и буду видеть, пусть даже ослепну безвременно. И ты знаешь, что бессмысленно. Что свет бессмысленно бросается в объятия пола, дабы спастись от выжженной черноты твоей тени; что я бессмысленно отворачиваюсь лицом к стене, дабы не видеть твои зрачки размером с миниатюрную Вселенную; что тщетны попытки выхватить тебя из этого водоворота из ниоткуда взявшейся паники, вшитой в тебя; что в глазах твоих отсутствие сути, что я не поверю ничему из сказанного. Что абсолютно напрасно стараться вырвать из твоих рук эти проклятые таблетки. И беспомощность меня уничтожает. В прихожей слышу шум твоего силуэта. Ты что-то ищешь в куртке, думая, что я не осмелюсь ничего сказать. - Вин… - плотно, одеревенело звучит мой голос, физически становясь словно поперек горла. Инородное тело - говорить с тобой, будто ты ничтожество. Ты замираешь. Выключаешь свет. - Рик… Видно, как твои руки содрогаются. Ты, словно ребенок, преступно тащащий из вазы на комоде конфеты, роняешь свои личные “сладости” и поворачиваешься. За километр, мертвым или живым, я чувствую, успел ли ты спрятать под языком собственное злодеяние. И сегодня ты вновь успел. - Вернись сюда. - и понимаю, что действую глупейшим образом. Так смешно от того, что, подобно злой супруге, выгоняю тебя ночевать на другой конец дома, а затем словно за руку тяну обратно. Ты покоряешься моим приказам, больше похожим на мольбы, спрятанные под пуленепробиваемым слоем безразличия. И я изо всех сил пытаюсь удержать себя в рамках этого жидкоазотного, кристаллизованного бездушия. Даже когда твой силуэт, будто Харон на своей лодке, ровно, по воображаемой нити заходит в темную комнату. Даже когда я вижу сквозь мрак, как сильно содрогаются твои руки. Даже когда понимаю, как щемит в груди от собственных действий. Ты ложишься рядом, но далеко от меня. Вин, что с тобой случилось… - Прости меня, я старался, я правда пытался, но не могу, это постоянно, по кругу вертится перед глазами. - и твой голос тонет во мраке. Хрипота, резонирующая, с преобладанием высоких и довольно неконтролируемых частот, такая знакомая. - Да, Вин, ты в который раз врешь. - говорю и понимаю, что ты, будто ужаленный, еще дальше отстраняешься от меня. А мне еще хуже. Нет, ты никуда не уйдешь. Хватаю за руку, тяну вверх. Палевость, мертвенная бледность кожи скользит лунным лучом в ночи. Куда делась эта египетская позолота? Почему ты будто мертвый? Твоя голова ложиться мне на грудь. Слышу, как дыхание на миг замирает, застывает в твоих легких, а затем ты кладешь дрожащие, холодные ладони вдоль моих ребер. Я накрываю твою скулу рукой, отворачиваюсь к стене, пытаюсь как-то сдержать себя, но вместо этого приходит знакомое понимание, которое, кажется, никогда не преодолею. Тебе больно, я знаю. Но от кого, от чего ты бежишь? Почему именно так? Почему ты? Я помню каждую ночь, когда мои глаза созерцали прожигающую тьму, как я искал ответы на вопросы, которые даже сформулировать не могу. Помню, как ты проваливался в этот наркотический астрал, исчезал со всех радаров жизнедеятельности. И помню, слишком хорошо, как это было впервые. Твое дыхание, как и сейчас, медленно оседало, становилось нитеподобным. И я цеплялся руками за твою несчастную, издевающуюся надо мной душу, стараясь вытащить из опьянения. А ты не поддавался. Я просто пытался сделать все, что только можно, лишь бы ты продолжал дышать, чтобы промежутки между вдохами были как можно короче, считал компенсаторные паузы после громких экстрасистол, старался контролировать, чтобы твое сердце просто не остановилось, и даже не замечал, как мое собственное буквально на куски рвалось. Из-за тебя, Вин. Почему нельзя просто нормально жить? Почему я до сих пор здесь, рядом с человеком, который меня уничтожает? Зачем эта несносная для нас обоих связь? Сколько раз проклинал выглядящую очень романтичным образом трагедию! Когда ты не являешься частью ада, он тебе кажется привлекательным. Стоит только прикоснуться к лаве, как былое восхищение пропадает. Почему я не могу уйти? Ты опять содрогнулся. Первая стадия. Я могу просчитать все буквально до секунд. У меня осталось три минуты до очередного дьявольского круга. - Почему я здесь? Почему ты так со мной? Если все равно на то, что будет с нами, то хоть себя одного пожалей, Вин… - я говорю и понимаю, что начал не с того. Что говорю слишком кровоточащие фразы, что мне хуже, что я задыхаюсь своей дублированной болью. Лучше бы ты молчал, Олсон, лучше бы ты молчал, как делал это всегда… - Рикки, - твой голос глухо звучит в легких. Ты начинаешь впадать в тот транс, но все еще критически хорошо соображаешь. - я не смогу без тебя. Ты знаешь, что важнее тебя нет ничего. Ничего… - Есть, поверь мне. Твое “ничего” буквально у тебя в крови. - я поглаживаю твои начинающую бледнеть щеку. Твои губы размыкаются, ты хочешь что-то сказать, но волна препаратов накрывает тебя быстрее откровений. Глубокий вдох, будто собираешься впасть в кому. Выдыхай, дорогой, теперь я буду дышать за тебя. - Я ненавижу тебя, слышишь? - твои руки разжимаются, слабеют. Ты закрываешь глаза. Выдох. Вот и началась первая, слабая аритмическая задержка сердцебиения. Еще буквально двадцать секунд, и я потерян для тебя. - Вин, я тебя ненавижу настолько сильно, что просто не могу этого выразить… - начинаю обратный отсчет. Меня тоже скоро снесет волной, я буду долго тонуть, пока сильная головная боль не утопит меня в себе, пока я не оглохну от потока собственных мыслей. У нас у обоих осталось буквально пару секунд. Я закрываю глаза. Все сводит судорога, будто началось ощущаемое легочное кровотечение. Целую тебя в макушку, сжимая ослабевшую, холодную руку в своей. - Ненавижу… И тебя уже нет. Сколько ты будешь меня разрушать? Мир отрывается, будто тромб, внезапно и жизненно небезопасно. И я для тебя исчезаю. Зато ты становишься для меня центром всей сенсорной системы. Даже будучи где-то за гранью собственного тела, в исступленных лучах моих мучений, я все равно считаю твои дыхательные движения. Ты живешь, и это единственное, что меня беспокоит. Вин, что ты делаешь с нами? Я ведь не прошу многого, просто забудь про своих таблетки, порошки и прочую дрянь, которую я могу различить на вкус, когда ты меня целуешь. Ударом в уязвимое место отражаются воспоминания твоих поцелуев. - Ты, наверное, любишь даже не меня, а свои галлюцинации, которые одеваешь в мое тело… Я знаю, ты не слышишь меня. Я будто полтергейст, бесплотный, пугающий, непрогоняемый. Завтра ты проснешься, ужаснешься меня, опустишь глаза в пол, понимая, что еще одну ночь забрал у меня, заставил, будто за нежизнеспособным, следить каждую секунду. А мне будет абсолютно безразлично. Лишь бы ты проснулся, лишь бы проснулся. Я даже знаю, какого алюминиевого цвета будет завтрашнее небо. Ночь молочно-черная. Я давно изучил все виды мрака, как и все виды твоего ужаса. По жестам, резким вдохам средь ночи, словно задыхаешься в кошмарах. И я знаю, как тебе тяжело. Я знаю, поверь. Не скажу ничего. Оставлю нравоучения на другой период времени. Ты вновь попытаешься уйти, спрятаться от своей вины, скрыться с моих глаз, а я тебя не отпущу. Прижму к себе, буду гладить плечи, волосы, предплечья. Потому что невыносимо сильно скучаю за тобой, бывающим в рассудке только рано утром или поздно вечером. И то не долго. Ненавижу и понимаю, насколько сильно люблю. Вин, ты проклятие небесное за все мои грехи. И это лучшее, что я когда-либо имел. Пусть нас похоронят в одной могиле с разницей в несколько часов или лет. Пусть ты тащишь меня в пучину, из которой нет выхода. Никто не виноват, что так критически необходим мне, хоть, может, я тебе и даром не сдался. А может, и сдался. Ты вновь судорожно сжимаешь мою грудную клетку, прижимаешься всем телом ко мне и сквозь действия этой дряни шепчешь каждый раз нечто, схожее с исповедью. - Рик, Рик… - вновь прикасаюсь рукой, зная, что впереди тебя ждет несколько часов полуагонального состояния. - не уходи, я не могу, я не готов… И это мне тоже известно. Что ты не готов ни к чему. Ну и пусть. Я тоже не готов. И все же борюсь. С собой ли, с тобой, с оттенками ночной мглы, но борюсь. Это единственное, что остается, потому что и сдаться не готов. Завтра будет другое, совершенно новое утро. Я забуду свои ночные откровения, как страшный сон, забуду твой бред, заставлю заткнуться собственную сердечную судорогу. Потому что рожден, чтобы истекать кровью. Умирать за тобой. Даже если в этом нет смысла. Даже если больше не будет нового рассвета.