suicide and chandelier

***

      Их дружба всегда выглядела так: Сонхун курит дешевые сигареты со странным запахом арбуза где-то на пустом вокзале, а Чонвон сидит рядом и жуёт мятную жвачку. Сонхун греет ноги в прогретом солнцем песке, а Чонвон бегает по морскому берегу в закатанных джинсах, специально окуная ступни в прохладную воду. Сонхун слушает в своих наушниках что-то похожее на блюз, а Чонвон позволяет себе редкое удовольствие в такие моменты — положить голову на чужое плечо, прислушиваясь к неразборчивым словам, играющих в наушниках.       У них была странная дружба. Если это вообще можно было назвать дружбой.       Чонвон, наверное, слишком быстро привязывается к людям — словно к люстре, которую Сонхун определяет всего двумя словами: — И красивая, и повеситься можно.       У младшего по идее должен быть какой-то ураган эмоций, какие-то сильные вспышки чувств и что-то непонятное колоть в груди. Но это похоже на совсем детскую наивность, игривость и просто банальную привязанность (которую по каким-то причинам называют верностью), ведь кроме Сонхуна у Чонвона на это невесёлое лето больше никого нет.       А потом понятно становится одно — дружит тут только один Сонхун. Чонвону на эту дружбу изначально никто не давал никого права.       Невыносимо сложно       «Я не люблю сложности…»

***

      Знакомятся они донельзя странно — в круглосуточном магазине, пока старший покупает себе домой молоко, а Чонвон жевательный мармелад в сахаре. — Зачем тебе мармелад в два часа ночи? — спрашивает Сонхун, кивком головы указывая на пачку в чужих руках. Голос у него прокуренный, немного хриплый и тихий, будто говорить ему приходится через силу. — А зачем тебе молоко? — Я забыл купить его днём. — А я просто хочу есть. — отвечает Чонвон, открывая дверь наружу, вдыхая через нос свежий ночной воздух. Сонхун следует за ним, закидывая в рюкзак только что купленную бутылку и вытаскивает пачку сигарет из переднего кармана джинс.       Ян осматривает его с ног до головы, обводит оценивающим взглядом длинные пальцы, которые обхватывают зажигалку и невероятно симпатичное лицо, что видно из-под небольшого огонька. Сигарета вспыхивает в ночи, лёгкий ветерок раздувает её дым куда-то назад, а Чонвон наконец-то откусывает от червяка небольшой хвостик. — Как тебя зовут? — они сворачивают и стоят за углом магазина в полном молчании уже больше десяти минут, Сонхун слишком медленно курит, отчего Чонвону приходится откашливаться в сторону из-за резкого приторного запаха арбуза, исходящего от дыма. — Сонхун. — парень протягивает руку для рукопожатия. — Чонвон, — младший протягивает в ответ и сжимает чужую чуть теплую ладонь.       Теперь знакомы.       Теперь мы не чужие люди.       Сонхун наконец-то топчет окурок носком кроссовка, играет жевалками на своём лице и не отказывается от мармеладного червяка, когда Чонвон ему предлагает. Чёрные волосы у парня растрепаны, на шее висит какая-то подвеска, очертания которой виднеются сквозь тонкую белую футболку, и младший находит в этом что-то красивое и невероятное.       Хотя, скорее всего, просто для него необычное. — Ты местный? — Чонвон спрашивает это даже несмотря на то, что знает ответ наперёд. Сонхун точно не местный — в этой глуши никто не покупает молоко ночью, даже если забыл купить его днём. Чонвон знает это точно. — Я из Сеула, — и это объясняет абсолютно всё. И внешний вид Сонхуна, и его манеру общения, его сигареты и покупку молока в два часа ночи. Чонвон тяжело вздыхает. — Приехал на лето, чтобы провести его в тишине. — А в Сеуле не так хорошо отдыхается?       Сонхун смотрит на него немного укоризненным взглядом и младший понимает, что сказал явно что-то не то. — Ты хоть сам веришь в то, что в столице можно нормально отдохнуть?       «Конечно же нет» — хочет ответить Чонвон, но почему-то молчит. Сонхун продолжает смотреть на него, только уже с каким-то любопытством, жалостью и непонятным высокомерием. Младший продолжает молчать, и Сонхун вместе с ним. Их взгляды на секунду встречаются, Чонвон в этот миг видит в чужих глазах своё отражение.       И похож он в нём на маленького ребёнка. — Запиши мой номер, — Сонхун переводит взгляд на чонвоновы руки и еле сдерживает довольную ухмылку, потому что младший смущается до чуть покрасневших скул. Ему это нравится безумно, Чонвон чувствует это всем своим телом, пока достаёт из заднего кармана джинс телефон. Сонхун что-то неразборчиво шепчет, но младший всё равно записывает чужой номер дрожащими руками, потому что для него это всё — необычно и страшно, но он боится отчаянно отпускать этот момент куда-то назад, как будто от этого зависит чья-то жизнь. — Набери как будешь свободен, я думаю, мне не помешает компания на это лето. — Конечно.       «Я очень сильно хочу надеяться, что наша встреча не была ошибкой»

***

      Сонхун очень много курит и очень много молчит, и Чонвону иногда кажется, что пытается общаться только он один. Но старший всегда слушает вне зависимости от ситуации, времени, каких-то дел и многого другого.       Сонхун выдыхает дым куда-то наверх, к небу, и этот запах тут же растворяется в другом — в морском, солёном и невероятно свежем, ощущается он как глоток чистого воздуха посреди большого мегаполиса. Старший оставляет сигарету в зубах, откидывается назад и укладывает свою мокрую черную макушку на песок, закрывая глаза от слепящего солнца. Его белая футболка липнет к телу, через мокрую ткань прекрасно видно очертания подвески (круглая и металлическая — а что она означает, Чонвон тоже бы хотел знать), а джинсы закатаны до колен — Сонхун напоминает какого-то отшельника, который сбежал из родительского дома.       Чонвон опять находит в этом что-то красивое, хотя всегда знал, что романтизировать — это плохо. — Ты устал? — младший спрашивает это после того, как садится на песок по правую руку, укрывая плечи лёгким полотенцем. На нём тоже мокрая, липнущая к телу футболка, какие-то сомнительные спортивные штаны — всё по-домашнему, словно он только из своей комнаты вышел.       Они с Сонхуном уже половину дня сидят на пустом пляже и в эти моменты Чонвон неосознанно чувствует себя маленьким ребенком — они бегают по пляжному горячему песку (Сонхун почти ходит), младший кое-как затаскивает Сонхуна в воду по колено (потом они падают в море с головой, отчего старший говорит, что больше никогда не пойдет с Чонвоном на пляж) и сейчас греются под знойным летним солнцем, зная, что скорее всего, они сгорят.       Это так похоже на весёлую мелодраму про любовь. — В достаточной степени, чтобы сказать, что я теперь не буду тебе верить. — Я не виноват, что поскользнулся! — Надо было под ноги смотреть! — Под воду? — Именно.       Чонвон переводит взгляд на Сонхуна и ловит миг в одну секунду, когда старший смотрит в ответ с очередной насмешкой. Это первый раз, когда младший видит его простую улыбку, без натяга. — Прости. — Ничего страшного. — Сонхун вновь отворачивается и теребит волосы свободной рукой, пока во второй крутит сигарету.       Чонвон вздыхает через нос, чувствует ноздрями морской воздух и голова от такой свежести начинает кружиться, словно бешеная карусель. Футболка неприятно продолжает липнуть к спине, ступни зарываться в теплый песок, а вдалеке всё-таки кричат маленькие дети.       Сейчас половина июня.       Мы до сих пор друг другу никто.

***

      Чонвон тяжело дышит, дрожащими руками прячет под футболкой ненавистную бутылку дешёвого пива и прислоняется затылком к холодной кирпичной стене. Сонхун выдыхает ему куда-то в лоб, рукой закрывает рот и пугливо осматривается по сторонам, пока мимо них пробегают злобные продавцы. На улице сейчас раннее утро, где-то около шести, никого в округе нет — все спят, даже несмотря на то, что уже стоит невыносимая жара. Сонхун улыбается победно, когда крики стихают, и негромко смеётся в чужую мокрую макушку. — Я сейчас тебя удивлю, но больше я ходить с тобой в магазин не буду, — Чонвон в этот момент утыкается в сонхуново плечо, почти незаметно выдыхает и касается грубой ткани футболки сухими губами, старший смеётся ещё громче, но всё равно это звучит как-то слишком пофигистично и цинично. — Что ты смеёшься? Зачем тебе это вонючее пиво? — Естественно мы его выпьем, именно для этого мы и пошли в магазин. — Чтобы украсть бутылку в единственном в округе магазине и не ходить туда вообще? — Да, ты угадал, — Сонхун отстраняется и выжидающе протягивает ладонь для того, чтобы забрать вещь из чужих рук. Чонвон нехотя отдаёт, вытирая мокрые ладони о свои джинсы.       Старший в последний раз осматривается по сторонам, и тянет Чонвона за собой, куда-то вглубь дворов и бесконечных улиц, куда не проходят солнечные лучи. И тот не сопротивляется, только не отрывает взгляда от чужих пальцев, что несильно сжали его запястье.       Они пьют это пиво на скамейке около одного из домов, Чонвон считает, что оно слишком кислое и горчит на языке, а Сонхун сидит на спинке скамьи и облизывает свои губы после каждого глотка. Часы показывают начало восьмого утра, редкие прохожие косо смотрят на парней из-под солнечных очков — Сонхуну плевать, абсолютно плевать, а младший продолжает прятать глаза за чужие колени. Наверное, ему немного стыдно. — Невкусное пиво, — говорит он уже через несколько минут, когда старший поворачивает голову в сторону. — Лучше бы мармелада взяли, пользы больше. — В чём именно? — спрашивает Сонхун, попутно хлопая себя по карманам в поиске сигарет. Чонвон пожимает плечами, закидывает ноги на скамейку и перебирает шнурки на своих кедах. — Ты бы себе желудок не портил…       Сонхун усмехается и щёлкает зажигалкой. — Говоришь прямо как моя мать.       Чонвон вздыхает и молча наблюдает, как парень неспеша закуривает последнюю сигарету из пачки. Сонхун тихо кашляет, спускается со спинки и усаживается прямо напротив, без какого-либо смущения разглядывая лицо младшего — задумчивым взглядом и гипнотизирующим, как змея на кролика.       Младший чувствует себя в этой злосчастной игре больной жертвой. — Ты сожалеешь о том, что мы сделали? — Чонвон почему-то отрицательно качает головой. — Ну и правильно. Мы живём только один раз — живи этим моментом и никогда не связывайся сильно с людьми, если знаешь, что долго они у тебя не пробудут. Так будет не больно. Это мой тебе совет, только не расстраивайся.       Где-то в душе, Чонвон захотел очень громко проматериться. Но в вслух он ответил только: — Я тебя понял.       Сейчас начало июля.       Мы до сих пор друг другу никто.

***

      Чонвон ночью просто долго и молча смотрит в потолок, завернувшись в одеяло, а под теплое утро — уходит на весь день к Сонхуну, и так каждый гребанный день, как по неразрывному колесу сансары. Ночью в парне просыпаются умные мысли и только тогда он может задать себе эти вопросы:       «Как?», «Почему?», «Нужно ли исправить?»       На самом деле, он чувствует к Сонхуну целое и большое «ничего» — ничего хорошего это и не предвещает. Скорее всего, это правда большая и просто невероятная привязанность, которая жмёт чем-то болезненным под ребрами. Чонвон ощущает то, что нормальные люди к друзьям ощущать не должны.       Сонхун это люстра. Привязанность это веревка. А Чонвон это Чонвон, он хочет использовать эту верёвку, чтобы повеситься на люстре и больше никогда ничего не испытывать. — Я в тебя не влюблён… — младший каждый день повторяет это перед зеркалом, рассматривает своё отражение, своё лицо в мельчайших деталях, пытается найти хоть что-нибудь, чтобы доказать что это правда. — Я не влюблён. Я тебя не люблю.       Наверное, самая худшая влюбленность это та, что чувствуется пустотой. Чонвон ненавидит такую всем сердцем. «Ты сегодня пойдёшь куда-нибудь?»       Сообщение от Сонхуна приходит ровно в три сорок четыре ночи, когда младший спокойно пьёт холодный чай на пустой кухне и заедает это всё каким-то сухим печеньем. За стеной тихо сопят родители, Чонвон вздрагивает от нового уведомления и громкого звука, что так сильно режет ночную квартирную тишину.

«А ты куда-то хочешь?»

«Возможно, но точно не сейчас» «Я сейчас в магазине»

«Возьми мне мармелада»

      Чонвон откладывает телефон и отпивает остатки холодного чая из своей кружки с Новым Годом, перед этим облизнув губы. Стрелка часов движется к четырем утра, настенные щёлкают этими стрелками, отбивая всем понятный ритм, а за окном начинает немного светлеть, превращая небо в какое-то грязно-серое полотно. Парень вздыхает. «Тебе с сахаром или йогуртом?»

«С йогуртом»

      Чонвон встаёт со стула, убирает за собой кружку и идёт спать к себе, иначе он утром встанет с синяками и опухшими глазами. Кровать кажется слишком мягкой и уютной, чтобы не укрыться вместе с ней под одеяло, а оно прижимает в свои объятия. — Я хочу жить по твоим советам, хён… «Я стою под твоей дверью и если ты мне сейчас не откроешь, то я буду стучать»       Чонвон нехотя встаёт, заворачивается в одеяло и медленным шагом идёт открывать входную дверь, за которой его ждёт Сонхун. — Ты мог бы передать и завтра днём. — Нет, так веселее — поднимать тебя в четыре утра с кровати и ждать, пока ты, злой и сонный, встанешь и откроешь мне дверь. — легко отвечает Сонхун и отдаёт в руки пачку жевательного мармелада с йогуртом, смотря на злобное лицо Чонвона. Выглядит старший прямо как в их первую встречу — за спиной рюкзак, белая футболка и потёртые на коленях джинсы, только лицо очень уставшее и затасканное, Чонвон думает, практически знает, что Сонхуну стоит отдохнуть. — Ты спать?       Младший утвердительно кивает, говорит тихое спасибо и закрывает дверь на замок, пока не проснулись родители. Сейчас очень хочется спать. —… Но ты постоянно мешаешь мне это делать и врываешься в этот дом, словно тебя здесь ждут.       Сейчас середина июля.       Мы до сих пор друг другу никто.

***

— Ты пробовал когда-нибудь курить? — Если честно, то нет.       Они сидят на вокзале в два часа ночи, Сонхун курит свои любимые сигареты — Чонвон доедает свою пачку леденцов по скидке вместе с мятной жвачкой и слушает в наушниках тихое «Love Foolish» Twice (но никогда в этом не признается), пока сейчас наступает первый день их конца.       Сейчас наступает август, а старший уезжает ровно через месяц обратно в столицу на учебу.       У Чонвона почему-то от этого осознания слезятся глаза. — А ты бы хотел? — спрашивает Сонхун, выпуская в воздух целое облако дыма. Его глаза блестят в августовской ночи блеклым огоньком, толстовка скрывает стройное тело, а голос его всё ещё такой же хриплый, как и в начале лета — Чонвон бы хотел, чтобы старший поменьше курил. — Давай сюда.       Сонхун усмехается такой решимости в чужом голосе и протягивает свою сигарету, с которой сыпется пепел небольшими клочками, словно маленькие серые облака. Младший мнётся, крутит между пальцем эту дрянь, от которой пахнет палёным арбузом, но под внимательным взглядом Сонхуна всё-таки берёт её в рот.       И успевает пожалеть об абсолютно всём на свете, когда с трудом делает первую затяжку.       Горло жжёт, горчит на языке получше всякого дешёвого пива, а делать затяжки оказывается чертовски больно — Чонвон кашляет быстрее, чем успевает что-то сказать. Сонхун смотрит на него чем-то жалобным, даже каплю сочувствующим, но ничего в ответ не говорит — только молча забирает сигарету из чужих рук и тут же затягивается, словно ничего не было. — Полная дрянь… — И не говори… — тихо прилетает от старшего.       На вокзале мертвая тишина — она прерывается только хрустом бумажек из-под леденцов и редкими выдохами дыма в воздух. В этом есть своя красота и свой ужас. — Ты моя люстра, хён. — Какая из двух?       Чонвон откидывает голову на чужое плечо, закрывает глаза и долго-долго молчит. Младший чувствует, как взгляд Сонхуна скользит по его лицу — сначала вниз, потом наверх, потом опять вниз и в сторону. Ему почему-то от этого становится очень сильно смешно. — На которой обычно вешаются.       Чонвон принимает для себя окончательное решение — ему пусто и откровенно непонятно, что делать с данной ситуацией.       Сейчас начало августа.       Мы до сих пор друг другу никто.

***

      Конец лета подкрадывается со спины незаметно и ударяет очень больно куда-то в затылок.       Однако Чонвону не больно — ему всё также всё равно, абсолютно плевать, но даже самое яркое равнодушие способно убить в тебе всё человечное. Он всегда так думал, и всё равно поступал точно также, как и всегда — отпускал самое лучшее, прекрасное и молча наблюдал за чужим счастьем. Это всегда было так, глупо было бы что-то менять.       Сонхун сидит на песке в каких-то спортивках и футболке, которая больше ему на пару размеров. Уже холодный к ночи песок попадает в кроссовки, водная гладь переливается на блеклом лунном свету и настроение становится чересчур спокойным, таким же умиротворённым, как и житье в этом маленьком и непримечательном городе возле моря. Сонхун рассматривает водную гладь внимательно, не отрывая своего взгляда от редких волн, что бьются о берег.       Выглядит это так, словно сейчас изменится вся жизнь с ног до головы. Возможно, так оно и есть.       Чонвон сидит рядом — тоже смотрит на водную гладь, и понимает, что сейчас может измениться абсолютно всё. Каждая мелочь и каждый вздох, каждая секунда и каждый момент в этом времени уже имеют своё значение. — Лето закончится через семь минут… — Сонхун почти шепчет, его шёпот уходит в морской воздух и навсегда остаётся там. — Может, поцелуемся?       Старший поворачивает голову в сторону Чонвона, смотрит ему прямо в глаза и начинает улыбаться, странно как-то, без насмешки и намёка на ухмылку. Младший смотрит в ответ, не двигается и, наверное, даже не дышит, внимательно наблюдая за любым изменением в лице Сонхуна.       Тот пожимает плечами и ничего не отвечает, но младший видит искорки в его темных глазах.       Чонвон целует.       Сонхун целует в ответ.       «Сейчас уже конец августа, а мы так и не смогли стать друг другу чем-то большим, чем суицидник и люстра»