Часть 2
22 мая 2021 г., 14:51
Кондратий зашёл в дом, искоса посмотрев на ужинавшего сына.
— Пойду помогу, что ли? Настя вон, одна стоит, прибивает оградку-то для цветника. Кто же ещё поможет? — снова глянув на сына спросил он.
— Ты бы сынок помог хоть, отец спиной всё мучается, а ты-то молодой, — с надеждой спросила Степанида, переглянувшись с мужем.
— Ладно, помогу, — зло бросил Семён. — Даже поужинать спокойно не дадут.
Выйдя на крыльцо, он бросил взгляд на Настю.
— Давай помогу, чего мучаться, если не умеешь? — отвернувшись, пряча лицо от неё, сказал он.
— Да я бы и сама, привыкла уже. У Матвея дела, дети маленькие, когда ему?
— По-соседски помогу, — заходя в общую калитку, когда-то сделанную им сами, сказал Семён.
«Надо же, кто бы мог подумать, что опять в неё входить буду», — вздохнув подумал он.
Настя, оставив Семёна, ушла в дом. Подойдя к окну, она посмотрела на работающего мужа.
«Всё такой же, — с грустной улыбкой подумала она. — Только внешне изменился. Поседел, морщинок больше стало, — Настя смотрела на него, не отрывая взгляда. — Сколько лет прошло, а так и не поговорили. Как поговорить, как объяснить? Слушать ведь не хочет. Надо бы, но как? Соседи кругом, разве при них всё скажешь?», — вздохнув, она отошла от окна.
Семён как будто почувствовал на себе взгляд, повернув голову посмотрел в окно.
«Может, всё же поговорить? Сердце-то забыть не может, как ни старайся, от себя не убежишь. Не забыл, совсем не забыл. Хотел бы забыть, не даёт сердце», — думал он, смотря на пустое уже окно.
— Закончил, Семён? Ну, спасибо, — она с улыбкой посмотрела на него. — Может в дом пройдёшь? Кваску попьёшь? — с надеждой посмотрев на него, спросила Настя.
— Некогда. Дома тоже дела есть. Отцу с матерью кто поможет? — развернувшись и даже не посмотрев на неё, он вышел на улицу.
Настя, снова вздохнув, посмотрела ему вслед, перед тем, как зайти в дом.
Сев на скамейку у своего забора, он снова закурил. Соловьи уже начали трезвонить свои трели. Семён поднял голову, посмотрев на росшее напротив дерево, на котором, где-то в самой глубине кроны, сидела эта неприметная для всех, но такая звонкая птичка.
«Эх вы, птахи, всё у вас беззаботно, живёте, поёте, летаете себе, и не мучаетесь, как мы люди. Приехал, думал всё, прошло, а нет. Всё по новой»
Бросив окурок, Семён зашёл в калитку, ещё раз взглянув на окна бывшего, когда-то такого родного дома.
***
— Матвей-то не приедет, знать? — спросила Степанида у сидевшего возле дома сына. — По внучатам уж больно соскучилась. Да и Насте всё полегче, — вздохнув добавила она, посмотрев на соседний дом. — Мать, ты вроде говорила — стол с лавочкой в саду покосился? Пойду посмотрю, может новый поставить надо? — только чтобы уйти от больной темы, спросил Семён. — Надо бы. Матвей делал уж, лет пять назад, вроде ещё хороший, так, подправить только. Ты лучше вон порогом займись, доски отец новые привёз, а сделать всё некогда. Жара стоявшая весь день, наконец-то спала к вечеру. Управившись, наконец, с порогом, чтобы не сидеть в душном доме, Семён вышел на улицу, сев на лавку у крыльца. Снова погрузившись в думы, он даже не заметил тихо подошедшую к забору Настю. — Здравствуй, Сень. Душно сегодня как, вышло вот подышать. Весь день в делах, думала может Матвей нагрянет, а нет, не смог — Павлик заболел, теперь когда ещё приедут? Может, внучат дадут. Ребяткам тут как хорошо, витамины, свежий воздух, закалятся, окрепнут, — Настя хотела хоть немного смягчить сердце Семёна. — Может, — тихо и беззлобно ответил он. — Хорошо им тут летом будет, да и других детей полно, сколько на лето приезжает, да и дачников теперь тут много стало. — Сень, а я вот пирогов напекла, может зайдёшь? Или давай принесу, пироги-то ты любишь. — Любил! Не надо, мать сама напечёт, — Семён резко встал, и не посмотрев на неё, ушёл в дом. Настя грустно посмотрела на дверь, в которую только что вошёл он, её родной и всё такой же любимый человек и, опустив голову, пошла к своему дому, даже не заметив стоявшую всё это время невдалеке подругу — Ирину. — Ну, чего, всё злится? Вот упрямый, как камень, бей не бей, только руки отшибёшь, — вздохнув и посмотрев на дом Семёна сказал Ирина. — Пойдём в дом, чего на пороге-то стоять, пирогов вот напекла, а есть некому. — Вот мужики, — вздохнула Ирина, сев за стол. — Нас вот ругают, что сказать не даём, а сами-то не очень и слушать нас хотят. Вот ты мне всё-таки скажи, — она посмотрела на Настю. — Неужели за десять лет так и не поменялся? Мне кажется, зажить всё должно, отболеть, чего теперь-то не так? И выслушать не хочет, всё нос воротит. Слушай, Насть, а может к бабке сходить, ну, приворожить там? — она вопросительно посмотрела на подругу. — Вон, бабка Евдокия-то, до сих пор занимается. — Да разве можно так? Да и зачем неволить человека? Насильно мил не будешь. Человек сам должен, сердцем своим выбирать, а так связывать ни к чему. Чего в этом хорошего? Разве счастья таким способом добьёшься? Нет, не буду я. — И то правда, — Ирина вздохнула, посмотрев в окно. — Нет, ну ты вот мне скажи, как хоть так всё произошло? Как же так у тебя получилось-то? — Никому я не говорила тогда, да и сейчас также. Чего ворошить прошлое? Не было у меня ничего тогда с Иваном-то. — Как не было, а он тогда чего? — Ирина удивлённо кивнула на окно. — Все говорили — первая любовь, мол, Иван-то. Да какая там любовь? Ну, как такого человека любить можно? Он же не одной юбки не пропускал. Может и понравился по началу, красивый был, чего говорить. Только одной красоты мало. А потом Сеня появился, такой любви, такой заботы ещё поискать надо. Такая любовь бывает только раз в жизни, и то может не у всех, — Настя, вздохнув, посмотрела в окно. — Семён даже дрался с ним, никак Иван не хотел отстать от меня. Иван меня с собой туда — на север — звал, а зачем он мне? Не было у меня никогда к нему любви. А тут вдруг заявился, и давай: мол, любит и любил всегда. Руки распускать начал. Тут Сеня и появился. Увидел, и всё. Может и я не права была, надо было отбиваться, вразумить его чем-нибудь и потяжелее, — она снова вздохнула. — А меня вместо этого прям, как сковало, как колдун какой, то ли страх так подействовал, не знаю. А Сенька заупрямился, слушать ничего не хочет, так и ушёл. Иван-то сам испугался, убежал. Приходил потом, прощения просил, а чего толку? Дело уже сделано. — Ну, а ты чего не могла сразу что ли всем сказать? Даже мне не сказала. — А кто бы поверил? Да и стыдно как-то было, — виновато посмотрев на подругу, ответила Настя. — По всему селу Нинка распустила слухи, а бабы, зная её, а всё равно поддакнули, и следом за ней. Это потом уже поняли, что натворили, а тогда… Кто бы мне поверил? — Ну, а сейчас? Да и тогда могла бы сыну сказать, он бы на отца повлиял. Он же тоже не поверил, как и Алевтина ваша, что ты на такое способна, а ты молчала. Давно бы уже вместе были. Да и сейчас. Что тебе мешает ему сказать? Соседей стыдишься? Да наплевать на них надо и всё ему объяснить, рассказать! Знаешь, вы оба хороши! Он со своей гордыней справиться не может, переступить через неё, а ты всё, как маленькая — стыдно, да стыдно, мямлишь. Вот и счастье своё, вернувшееся так, опять промямлишь. — Да, наверное, и я не права. Знаешь, завтра надо всё-таки всё ему высказать, хоть самой легче будет. Совесть ведь чиста, а он не знает. Не могу я сегодня, рассказала тебе и с мыслями собраться не могу. — Вот завтра и давай. Может, это последний шанс, теперь-то не упусти.***
— Что же ты так, сынок? Ну, зачем ты так? Зачем ты так с ней? Любит она тебя. — Отстань, мам, не тревожь ты мне душу-то! Семён выскочил из дома. Пройдя в сад сел на скамейку, снова закурив. Так и просидел там, пока совсем не стемнело. В темноте, не зажигая свет, тихо прошёл на кухню. Кондратий шаркающей походкой подошёл к сидевшему в задумчивости сыну. — Ну, чего маешься? Себя мучаешь и её, — он кивнул в сторону дома Насти. — Не мальчишка, чай, жизнь прожил. Теперь-то чего? Всё гордыню свою унять не можешь? А давно уже повзрослеть пора. Не верю я в её вину, не верю! — он стукнул кулаком по столу. — И не поверю! Что там было я не знаю, но сама она никогда бы не оступилась, не такая она! Мы живём с ней столько лет рядом, она нам, как дочь, всегда была и будет, а знаем её лучше тебя — родного мужа. Что ты её мучаешь? Ведь любишь же её, так и не разлюбил ведь. Да и женаты же до сих пор. Давно бы развелись, если бы любовь прошла. Любишь ты её, и она тебя! — Отец, ну, ты-то хотя бы не трави душу, — закрыв лицо руками сказал Семён. — Мать вон пристала, теперь и ты ещё. — А что делать, если ты не понимаешь и не хочешь?! Как тебе такому доказать?! Трави, не трави! Сам себя травишь! Все вокруг только мучаются, и она, и ты, и мы с матерью, и дети ваши! Дурак ты упрямый! Кондратий зло посмотрев на сына, встал и вышел из кухни.***
Все ещё спали. Семён, встав, тихо прошёл в комнату, где спали родители и открыв дверцу шкафа, достал большую, спортивную сумку. И перед тем, как выйти, ещё раз посмотрел на спящих родителей. Пройдя обратно к себе в комнату, сел на кровати задумавшись. Закурив, он выглянул в окно. Село, казалось, только-только просыпалось. Кое-где во весь голос кричали петухи, где-то гоготали гуси. Жалко было снова всё это покидать, опять начинать всё сначала. Но и так больше он не мог. Так и не поговорив с Настей, не переступив свою гордость, снова решил бежать, бежать от самого себя. — Значит, снова бежишь? — задумавшись Семён не заметил, как отец подошёл к нему. — Отец, не могу я так, не могу. — Ну, и кому от этого будет легче? От кого ты бежишь? Так и будешь всю жизнь? Загнёшься где-то, и похоронить будет не кому. Сенька, Сенька, — покачав головой посмотрел на сына отец. — Гордыни в тебе полно, а ума не хватает. Нас с матерью пожалел бы. Матери какого? Один сын где-то вдали, этот наконец-то приехал, и вот тебе, опять по новой. Только от сердца отлегло. Дурак ты. Куда ты теперь-то подашься? — К Фаддею уеду, там пока поживу, а дальше видно будет. Отец, не трави ты мне душу. И так тяжело. — Тяжело ему. Это ей и нам тяжело! — снова покачав головой ответил Кондрат. — Делай, что хочешь, — он махнул рукой. — Один путь — помирать скоро, только вот раньше времени мать загонишь. Кондрат вышел, захлопнув дверь. Семён, собрав вещи, так и не смог зайти к родителям, и, не попрощавшись, вышел из дома. Подойдя к луговине, мимо которой шла дорога к автобусной остановке, он ещё раз обернулся, посмотрев на оба дома. Сердце снова заныло от боли и тоски, захотелось вернуться, но гордость, вечная его спутница, не давала и шагу вступить назад. Постояв ещё немного, он снова зашагал, уже не оглядываясь. Пройдя несколько метров, Семён услышал сигнал клаксона. Он остановился, чтобы пропустить машину, но, вместо того, чтобы проехать мимо, машина остановилась рядом с ним. — Опять бежишь? — спросил Иван, открыв дверь. — Садись, подвезу. — Спасибо, — Семён сел рядом. — Бежишь, значит? Ну, и зачем? Зря ты так. Все десять лет, что ты мотался, она глаз с дороги не спускала, всё тебя ждала. Другая какая будет так? А она ждала. Красивая она ведь у тебя. Ты хотя бы знаешь, сколько к ней свататься приходило? Она же всех гнала нещадно, иногда в ход даже то лопату, то вилы пускала. Всё село ей аплодировало, молодец, говорят, баба. Эти женихи и глаз на селе показать боялись потом. Ты вот баб наслушался, поверил им, а ей не захотел. Ты хотя бы знаешь правду-то? — Иван посмотрел на сидевшего тихо Семёна. — Нинка — это стерва, всех мужиков огуляла, чего греха таить, и я с ней успел. Зависть её разъедала, молодая ещё, моложе вас ведь с Настей была, мужики с ней с удовольствием гуляли, а замуж кто же такую возьмёт? На тебя глаз положила, — он снова посмотрел на него. — Мужик-то ты видный, работящий, а достался другой. Ладно Серёга, его же Надька от себя вообще не отпускает, только что за руку не водит, нужен ей такой, а ты другое дело. А тут ещё Иван этот приехал снова. Какая у них там любовь? Он же не одну юбку не пропускал, разве она — Настя твоя — с таким свяжется? Может и ухаживал за ней, но полюбить такого, такая, как она не смогла бы. Ты поверь мне, насчёт женского пола сам успел немало нагрешить, разбираюсь, — усмехнулся Иван. — Приехал, и сразу: верну мол, её, а Нинка тут как тут, конечно, мол, Ванечка, конечно, я помогу. Это потом бабка её рассказывала. Когда Нинка умирала два года назад, покаялась ей, а вот Насте так и не смогла. Бабка ей говорила, что перед ней, мол, надо, а она плачет, боится, грех душу-то давит, видать, так и ушла — добрым словом никто не вспомнит. Не верю я, да и никто не верит, что Настя на такое способна. — Чего ты мне рассказываешь, когда я сам всё видел, — зло бросил Семён. — Что ты там видел?! Не пошла бы она на это добровольно! Сам себе всё дорисовал! Гордыню свою всё никак не умеришь! Хотя давно пора, не мальчик уж, жизнь прожил! — Гордыня, гордыня, пристали все со своей гордыней! Они давно уже приехали, но он даже не заметил, что машина остановилась, что они стоят на месте, что вот она — остановка, иди к ней, прощайся снова с родным домом, с семьёй, но он не мог. Семён всё никак не мог открыть дверцу и уйти. Да и не хотел, что-то не давало, тянуло назад. Но всё-таки преодолев себя, не слушая своё сердце, он вышел. — Знаешь, Сень, всё-таки ты не гордый, ты дурной просто! — Иван тоже вышел из машины. — Ты вот снова уезжаешь, бросаешь снова родных, дом свой, меня вот обнадёжил, думал вот наконец-то человек — золотые руки пришёл, а нет. От кого ты бежишь? От неё? Нет! Ты сам от себя бежишь, а разве убежать сможешь? Дурак ты. Хотя бы раз переступил бы через себя, поговорил, выяснил. Нет, голову кверху и в путь-дорогу. Ладно, езжай. Только вот так и будешь всю оставшуюся жизнь мотаться, от себя не убежишь. Иван сел в машину и, не прощаясь, развернулся, поехав обратно в село.***
— Отец, что опять Сеня уехал? — глянув на смотрящего вдаль мужа, спросила Степанида. — Думала, показалось что ли? Вроде он, что ли, вдали, с сумкой на плече? Думала, может обозналась, а нет… Он. Сердце-то материнское разве обманет, — вздохнула она, посмотрев на дорогу. — Ушёл. Иван его на машине догнал, он мужик умный, может уговорит ещё. — А если нет? Отец, ну, ты-то хоть его догони. — Как?! С моими-то ногами? Я чего мальчик, что ли?! Если уж совестил его, а он ни в какую. К Фаддею поехал. Степанида со слезами на глазах глянула на пустую уже дорогу.***
Почему-то больше не спалось, как будто предчувствие чего-то не давало снова заснуть. Настя встала и подошла к окну, но, увидев Семёна, шагавшего по дороге с большой сумкой, быстро отпрянула и, наскоро собравшись, выбежала из дома. На крыльце она успела заметить, как он сел в машину. Руки опустились. Не зная, как быть, она пошла в дом его родителей. — Опять собрался, — вздохнул Кондратий, посмотрев на неё. Степанида, увидев её в окно, вышла. — Настя, ты беги за ним, не скоро ещё автобус-то. Успеешь ещё нагнать. Ты только беги, — она с надеждой посмотрела на неё. — Я пойду, я догоню, — Настя, выбежав из калитки, побежала по дороге. Пробежав почти полпути, и совсем запыхавшись, она остановилась. Сердце, казалось, вот-вот вырвется из груди. Немного отдышавшись, она снова, уже быстрым шагом зашагала к остановке. Настя уже начала отчаиваться, что не успеет, что всё, больше она его не увидит, когда на дороге показалась машина. Не доехав до неё несколько метров, развернулась на дороге, ведущей к реке. — Ну, чего, давай садись, — Иван высунулся из машины. — Время ещё есть, догонишь. — Ой, Вань. Сил уже нет, устала совсем, — садясь в машину сказала Настя. — Успеем, не переживай. Автобус ещё не скоро будет. Вот только сможешь ли уговорить? Я так и не смог. Но вот тебя… Если сердце ещё помнит, может услышит. Дорога была ровной, без ухабов, и Иван спешил, боясь всё-таки не успеть. Он, так же, как и большинство жителей их села, жалел Настю, и как мог пытался помочь, достучаться до Семёна, но какое там. — Ну, давай, иди, — остановив машину, недалеко от дорожки, ведущей вверх на дорогу. — Удачи тебе. Я уж мешать вам не буду. Там, в поле поставлю. Если что, назад подброшу. Иди, может ещё услышит. Настя вышла и быстро пошла по дорожке.***
Иван, выйдя из машины долго, пока она совсем не скрылась из виду, стоял смотря ей вслед, потом не спеша сел, и, развернувшись, поехал обратно. Семён сидел за остановкой на поваленном дереве, глядя себе под ноги, не замечая ничего вокруг. Задумавшись, он даже не заметил подошедшей Насти. Только когда она окликнула его, резко вскочил, совсем не ожидая её увидеть. — Сеня, — снова повторила она, глядя на него. — Опять ты уезжаешь? И слова не дал мне сказать, не поговорив ни разу. Ты хотя бы знаешь, как ждала тебя все эти годы, сколько слёз пролила? А ты даже и выслушать не захотел. Ты уедешь снова, а я… Я всё равно не смогу без тебя. Жить я без тебя не буду. Столько лет ждала, надеялась. Ты же и сам-то любишь, мне врать можешь, но себя-то не обманывай. Не разлюбил ведь, и я не смогла, да и не хотела, как любила тебя, так и люблю. Ты вот им поверил, Нинке поверил, а мне не захотел. А разве я смогла бы так с тобой поступить? Разве я могла бы тебя предать? Ведь знаешь же, что нет, а им поверил. Не предавала я тебя. Не изменяла я тебе. Он насильно взять меня хотел, руки распускать начал, может и мне надо было закричать или что-то сделать, а меня ужас, страх какой-то сковал. Может и я виновата, только чиста я перед тобой. Ну, что ты молчишь? Уедешь? Меня бросишь, их, — она кивнула в сторону села, — тоже бросишь? Ну, и кому от этого будет легче? Мать совсем извелась, а ты её бросаешь снова. Пожалей ты хоть её. Настя подошла к нему, и посмотрев в глаза, обняла, прижавшись к груди. Семён, растерявшись, как оглоушенный стоял, опустив руки. Но, видно, что-то ожило в сердце, наконец-то оттаяв, он, крепко обняв жену, ещё больше прижал её к себе. Ему вдруг начало казаться, что если он разожмёт руки, то теперь уже она уйдёт, уйдёт навсегда, как когда-то он. Так и стояли они, казалось, не замечая ничего вокруг. Не заметив, как подошёл автобус, выпустив одну единственную пассажирку, удивлённо посмотревшую на них и прошедшую мимо. Не заметив, как захлопнулись двери, и автобус, тронувшись с места, поехал дальше, по привычному маршруту. Только когда он отъехал от них на несколько метров, Семён, повернув голову, уже без сожаления, со спокойным сердцем улыбнулся, смотря ему вслед. Даже Иван, стоявший всё это время у поля, недалеко от тропинки, не стал тревожить их, а они, пройдя мимо, казалось, даже не заметили его. Только когда они, шагая в обнимку, по дороге, идущей в село, уже скрылись из виду, он с улыбкой сев в машину, поехал следом.
