Остаться до завтра

      Девушка тянется рукой к голубому небу и сжимает меж пальцев мягкие облака, что медленно неслись куда-то вперёд по небосводу. Она знает, что ее голос ничего не решит, поэтому и молчит в этом галдеже. Ее рука опускается на грудь и пальцы сжимают темную форму, а из глаз вот-вот брызнут предательски слезы. Ее сердце рвало и метало, а она молчала, надеясь, что никто не заметит ее состояния, что никто не спросит как она, что всем будет плевать на нее до самого конца, пока нить не оборвется и не станет всё равно.              Не ей. Ему.              Ускользнуть из университета было легко. Ее не заметили. Никто никогда, кроме него, ее не замечал, или специально игнорировали, остерегаясь ради своей же безопасности. Это делало больно ей, желающей быть другом хоть кому-то, кроме отражению в зеркале, которое так же медленно, но верно становилось ею ненавистным. Хотелось поднять голову и закричать во все горло, чтобы ее услышали, чтобы ее заметили, но голос давно сорван, а слез больше нет, поэтому и ее тоже практически уже нет.              Ее дрожащее тело в его объятиях успокаивалось и понимание, что слезы ещё есть, приходило внезапно, в тот момент, когда плечо его уже намокло от ее слез. Гето молчит. Гето не знает как подобрать слова. Их просто нет. Гето даже не знает, что он чувствует, когда они вместе. Не понимает девчонку в своих объятиях. Это словно сон и наваждение. Злая чья-то шутка. Возможно он в плену у вражеского проклятия, который питается человеческими желаниями.              Желание Гето Сугуру — быть любимым.              Но он не верит.              Гето не верит, что его могут любить, не проклиная.              Гето не верит ни единому слову девушки.              Она прекрасно это понимает и, глядя на него, сердце сжимается, а в сторону стены летит очередная хрупкая вещь, что разбивается вместе с ее внутренней меланхолией вдребезги, оставляя после себя лишь крик, на который точно прибежит Годжо, в надежде, что ещё не поздно. Он найдет ее, сидящей спиной к двери на кровати, в полной тишине. Она не спит уже несколько суток, ведь стоит ей закрыть глаза — перед ними предстает образ того, кого она не может даже проклясть.              Он жил в ее голове. Образами. Смехом. Она любила его. Неоправданно. Неосознанно. Отчаянно. Она хотела быть где-то рядом, держать его за руку, но было поздно что-либо делать, потому что изменять больше нечего. Сил нет, даже на крики или просьбы о помощи. Объятия перестали быть для нее чем-то важным и нужным. Все, чего она хотела — верить до конца в любовь, которая разрывала ее сердце на мелкие кусочки, заставляя обрастать слоем толстой кожи.              Им обоим сложно.              Он не верит.              Она не останавливается.              — Пожалуйста. — Голос звучит неубедительно. Наигранно спокойно. Внутри она сгорает и Гето видит это. Понимает это. Но сделать ничего с тем, что она страдает — юноша больше не может. Эти встречи и так ставят под угрозу ее жизнь, ведь узнай кто из колледжа, что девчонка регулярно видится с Гето Сугуру, являющимся предателем — ее убьют. Казнят. Казнят ему на зло, желая сделать больно.              Зная, насколько она ему нужна и дорога.              И сделает это сам Годжо Сатору.              Хотя, нет, он не сможет. Он не сможет убить ни ее, ни его, даже если это обрекает их на вечные страдания.              Она сгниет в темнице. В худшем случае.              Он умрет от руки другого мага.              Все очень легко и просто, ведь Гето не раз был свидетелем таких предательств и расправа над магами всегда самая строгая. Они. Те, кто сверху. Они распоряжаются другими жизнями, считая, что они ничего не стоят. Они думают, что у этих магов нет никого. Они думают, что нет того, кто точно отомстит. И Гето не хочет, чтобы она стала тем, кто будет мстить.              Она права и черту переходить нельзя, но Гето не может сдержать это мерзкое чувство любви. Изъян. Это изъян в его безупречном плане, который Сугуру продумал до мелочей. Продумал и допустил ошибку, которую теперь подвергает немыслимым мучениям и боли, что не сравнима с физической. Она буквально каждую их встречу выглядит все хуже. Все меньше в глазах ее сверкает огонек жизни, заменяясь холодной пустотой бытия. Бытия не рядом с любимым человеком.              Глупая отчаянная попытка приводит к полному истощению и она больше не приходит ни в следующий раз, не через, и ещё раз. Ещё раз. Ещё раз. И ему кажется, что она просто напросто бросила его. Прокляла, чтобы он почувствовал все то, что чувствовала она. И почему-то Гето ни чуть не удивлен. Так и должно было случиться. Никто не может любить его вечность. Никто не может так долго оставаться рядом. Так близко, но так далеко. Он, словно маленький ребенок, наивно полагал, что может быть любимым.              И любить.              Ему больно настолько, что внутри прожигают дыру, доставая бьющееся сердце, обрывая провода. Он больше ничего не хочет. Больше ничего не чувствует. Лишь лежит днями напролет и смотрит вверх, желая окончить свои муки. Людей куча. Вокруг куча всего. Других женщин. Мерзких и слабых, как она, что не способны выстоять до конца и любить его. Сугуру знал это ещё с самого начала, но почему-то верил этой девушке до последнего слова, наивно полагая, что все, что она говорит — чистая правда.              Она не сразу понимает, что перестает дышать. Не сразу понимает, что больно больше не было. Словно сняли какое-то наваждение, имя которого ей уже не вспомнить. Кто она. Что она. Кем была. Или кем есть. Нет ничего. Лишь пустая комната. Пустая грудная клетка. Пустая голова. Пустое сердце. Нет ничего, словно она чья-то марионетка, которой прописали человеческие эмоции, думая, что так ей будет лучше, но теперь, когда все оканчивается — нет никакого больше смысла дергать за ниточки, привязанные к ее чувствам.              — Жалкое зрелище.              И правда. Было жаль. Жаль ее, изнеможенную, прикованную к столбу наказания, побитую камнями, еле дышащую. Сугуру знал, что он увидит нечто, что когда-то было чем-то. Теперь же это ничто. Нет ничего, на что можно было бы посмотреть без жалости. И она это знала, но ей не закрыться. Ей не скрыться. Цепи впивались в кожу. Она висела на них, не доставая жалкие сантиметры коленями до земли. Это словно одна сплошная шутка, что стоила ей многих усилий. Усилий, потраченных зря.              Уже, на самом деле и не больно. Не страшно. Даже если кинуть в нее камень, разбив голову. Она не закричит. Не заплачет. Она действительно больше не может. Горло сорвала ещё после второго сеанса наказания. А слезы выплакала уже на предпоследнем. Гето рассматривает ее с ног до головы и понимает, что ему не спасти девочку, заточенную в кандалы из собственных мечт и любви. Ужасное чувство давило в груди. Щемило сердце. Только это было уже не важно. Для прежнего Сугуру, возможно, это было бы важно, но не для того, кто стоял перед ней.              Это больше не Гето.              Любить больше нечего.              Любое прикосновение вызывало боль и дрожь во всем тело, словно он ещё что-то чувствует к ней, но это были лишь чувства прежднего Сугуру, которого убили. Оставили гнить, глядя перед смертью в то же голубое небо, что и смотрела когда-то она, протянув свою руку вверх, желая сжать облако, притянуть к себе, обнять и заснуть наконец вечным сном. Только вечного сна не существует и это лишь отговорка слабых.              Ее руки больше не тянутся к небу, а его по локоть в человеческой крови. Он отбирает чужие жизни, а ее освободить от страданий так и не смог, глядя на иссыхающее тело. Ни воды, ни еды, ни общения. Она сходила с ума в полной тишине, больше не крича, больше не плача. Лишь склонив голову, она висела на последних волосках. Она хотела жить, тот Гето знал. Он хотел показать ей весь мир, не зная, что он и был для нее всем этим миром. А теперь показывать нечего.              — Я ведь. — Голоса не хватает. Горло не справляется и она молча шевелит губами остаток предложения.              Я ведь просила не приходить?              Я ведь просила убить?              Я ведь умру?              Сегодня?              Сейчас?              Нет. Гето не может это сделать, даже учитывая то, что это давно больше не Сугуру, а лишь его оболочка, которая стала настоящим проклятием для глаз и сердца ее. Но это даже к лучшему. К лучшему, что это был не он, ведь ее сердце не выдержало мысли, что Гето видит ее в таком плачевном состоянии. Это унизительно.              — Перед смертью люди всегда честны. И он был честен. По крайней мере с самим собой.