Смотреть, но не трогать

      — Я худший брат на свете, — заявил Чайльд в лучших традициях театральной драмы. — Худший, понимаешь?       Итэр со вздохом отодвинул подальше свой стакан с коктейлем, название которого уже не помнил, заметив, как между накатывающими волнами своих страданий Чайльд косит на него хитрыми глазами, явно параллельно набрасывая план по похищению века. За годы дружбы он успел привыкнуть к тому, как стремительно и в десяти разных направлениях одновременно могут скакать его мысли.       Он ничего не говорил — Чайльд пока отлично справлялся за двоих, а то и троих.       — Понимаешь, Тоня меня возненавидит, — сказал тот тоном почти удивленным, словно сама мысль о ненависти со стороны сестры никогда ранее не приходила ему в голову. — Я последний подонок. Она не заговорит со мной больше. Она даже смотреть на меня не станет!       Итэр скосил взгляд на часы, с тоской вспоминая, что у Паймон сегодня дополнительная лекция. Это означало, что ему придется работать бесплатным — а считается ли покупка ему алкоголя платой? — психологом еще как минимум час, прежде чем он сможет сбросить с себя эту не особо благодарную работу. У нее всегда лучше получалось приводить людей в чувство, пусть и не самыми приятными методами.       Неужто ему действительно судьбой было уготовано поступить с этим парнем в одну университетскую группу и теперь сидеть здесь уже, кажется, целую вечность?       — Так… — протянул он, почти с исследовательским интересом наблюдая за тем, как Чайльд бодро опрокидывает в себя четвертый коктейль. — Ты напиваешься посреди дня, потому что парень твоей сестры показался тебе слишком сексуальным?       История была стара — и глупа, чего уж там — как мир.       Чайльд обожал свою семью. Быть старшим братом целой толпы школьников разного возраста — тот еще квест, но он успешно справлялся с ним вот уже почти два десятка лет. И когда его сестра, смущаясь, призналась в том, что, кажется, влюблена в старшего брата своего одноклассника, участь Чайльда была решена, ведь именно ему теперь приходилось исполнять роль ее личного дневника. Хорошо, думал он, без проблем, лучше я, чем кто-то другой. Смущало лишь одно: если бы ему приказали составить портрет этого парня на основании слов Тони, то получилось бы, ну… гребаное совершенство, не иначе. И это начинало бесить.       — Он такой красивый, — с недавних пор так начинался почти любой их разговор. Чайльд без труда мог наизусть повторить все синонимы — к сожалению, сестра была довольно предсказуема в своих восторгах. — Такой высокий! И умный, Сяо как-то сказал, он закончил школу на высший балл и теперь один из лучших студентов на курсе, представляешь? О, когда он приходил к Сяо, я уронила книги — ну, знаешь, как в фильмах, чтобы красивый парень заметил тебя и все такое, — а он поднял их, сказал, что я выгляжу немного грустной, и спросил, все ли у меня хорошо. Он спросил!..       Примерно на этом моменте Чайльд отключался — машинально кивал, говорил «о, вот это да!» и «ничего себе», а сам думал о чем угодно, где не фигурировали слова «умный», «красивый», «высокий» и так далее. Он уже не был уверен в том, что не блеванет под ноги любой девушке, которой в будущем покажется хорошей идея назвать его красивым. Или высоким — черт, нужно было родиться Скарамуччей, чтобы не иметь с этим мистером идеалом ничего общего.       И вот, спустя сколько-то там бесконечных дней, наполненных Тониными вздохами и потрескиванием терпения Чайльда, она, сияющая, словно само солнце, явилась домой не одна.       И тогда Чайльд, в этот момент позорно поскользнувшийся на одной из разбросанных повсюду игрушек Тевкра, понял, что ни одно из сказанных ею ранее слов не было ложью.       — Приятно познакомиться, мое имя Чжунли, — сказал ему этот человек, придержав за предплечье и восхитительно приподняв бровь. — Осторожнее.       — Ага, — тупо ответил Чайльд, залипнув на то, как солнце подсвечивает его радужку: золото и брызги бронзы, словно кто-то стряхнул лишнюю краску с кисти и создал этим картину еще лучше прежней.       Он оказался худшим старшим братом во вселенной, умудрившись с первого взгляда вляпаться в человека, о котором так грезила его драгоценная сестра.       И абсолютно не знал, что с этим теперь делать.