Он придёт ночью

Он входит в комнату без стука, тихонько скрипит незапертая дверь. Цуна нехотя поворачивается и видит его силуэт в дверном проёме. Свет из коридора вваливается внутрь, заливает неприбранную сонную комнату, и Цуна отводит в сторону привыкшие к темноте глаза, прикрывает их ладонями и жмурится. На часах почти два ночи. Отец бубнит что-то совсем хрипло, пьяно, вообще ничего не разобрать. Его голос дрожит. Чертовски, чудовищно пьяный. Хотя обещал не делать этого, клялся неделю назад, что не притронется к бутылке. Но Цуна уже привык, что ему нельзя верить. Он знает, зачем отец пришёл, но надежда, чёртова надежда, тонкая, как шёлковая ленточка скользит по сердцу. Может, сегодня не станет? – Пожалуйста, выйди. Я не хочу… Но Емицу только смеётся. Устало и обречённо. Будто и он сам не может ничего изменить. – Ах, Цуна, – покачиваясь подходит к кровати и садится. Матрас проминается, скрипят пружины. Цуна инстинктивно отодвигается, подбирая под себя колени. Как же, чёрт возьми, дико хочется окутать себя каким-нибудь стальным коконом, чтоб близко к себе не подпускать. – Прости меня, Цуна. Я знаю. Я… обещал тебе. – Мне завтра вставать рано. Пожалуйста, уйди, – у самого голос тоже дрожит, в горле пересыхает. Цуна откашливается и осторожно поднимает глаза. Емицу смотрит на него. Пристально и как-то даже тепло? Но это неприятно, этот взгляд, он уже давно не пугает, даже отвращения не вызывает, только ноющее чувство безнадёги. Оба молчат. Цуна слушает, как тикают часы, и рассматривает серые складки своего одеяла. Кажется, что воздух в комнате загустевает, как молоко превращается в сливки, а потом становится маслом. Цуна думает, что этот чёртов воздух такой душный и такой густой, что можно его кончиками пальцев потрогать. – Пожалуйста. Разреши мне остаться. – Емицу придвигается ближе. Цуна чувствует плечом тепло его тела, горький, едва уловимый аромат сигарет и неприятный запах алкоголя. Зачем он спрашивает? Это нелепо. Ведь все равно останется, даже если сказать «нет». Разве он когда послушает. – Цуна, я не могу, – он видит определённое замешательство и переходит к действиям. Осторожно, словно пёс, опасающийся поранить своего щенка: – Не могу без этого. Тяжёлое тело нависает, опускается на Цуну, отчего приходится вытянуть ноги. Он отворачивается, только бы не смотреть в эти горящие безумием, пьяные, мутные глаза. Емицу наклоняется к нему и прижимается лбом к шее, трётся носом, шепчет что-то опять неразборчиво. На Цуну двадцатитонным грузом обрушивается усталость, как хорошо сейчас было бы уснуть и не видеть его, не слышать, не задыхаться этой горечью. Отцовская щетина колет подбородок и шею, мерзкое горячее дыхание скользит по ушной раковине. Цуна не знает, куда деть свой взгляд, за что зацепиться, поэтому просто лежит и смотрит в окно, сглатывая ком в горле. Плакать при нём унизительно, но иногда просто невозможно сдержаться. – Не надо. Пожалуйста. Хоть сегодня, ну… ну, не надо, – это такая отчаянная, бессмысленная, обречённая на провал попытка вырваться, какую совершает преступник, уже закованный в наручники и ведомый в камеру. – Ты так похож на неё, мне так её не хватает. Ох, если бы она была рядом. Это он о маме. Она умерла два месяца назад. Сильные руки гладят плечи Цуны, расстёгивают пуговицы на пижамной рубашке. Он делает это не грубо, нет, скорее наоборот, и от этого ещё омерзительнее становится. Но сегодня хотя бы таблеток не даёт, и Цуна готов быть благодарным даже за это. В первый раз, когда отец пришёл к нему ночью, то заставил выпить каких-то сладких таблеток, и Цуна неестественно возбудился. Хуже, чем после того раза, он себя никогда не чувствовал. Понимать, что ты можешь получать от этого удовольствие – самое гадкое. Емицу возится с ним, пыхтит, потом резко сбрасывает на пол одеяло и стаскивает с Цуны рубашку. Естественное желание прикрыться, спрятаться, укутаться во что-нибудь борется с меланхоличным желанием лежать и не двигаться, ожидая, надеясь на скорый конец. Цуна хочет считать овец, звёзды на бесстрастном к мольбам, глухом небе, ромбики на обоях, но не может сосредоточиться и сразу сбивается. Отец целует его в губы. Это гадко, это горько, это неправильно. Это ужасно и страшно. После той самой первой ночи Цуну так долго рвало, что он, голый и грязный, отключился на холодном полу в ванной и проспал в таком виде несколько часов. – Я люблю тебя. Боже, я так тебя люблю, – пьяно шепчет в самые губы, задыхается отец. Цуне хочется смеяться и рыдать, хочется проглотить кулёк мятных леденцов, только бы этот вкус изо рта прогнать. Вкус гнили, грязи. Сюрреалистические, кривые, огромные, как клешни, руки гладят его грудь, проводят вдоль рёбер, медленно, мучительно медленно вычерчивают на теле неизвестно что пальцы. Свои собственные руки Цуна не может никуда пристроить, пытается закрыть ими глаза, но отец не позволяет. Он берёт её, Цунину руку, холодную, дрожащую, в свои большие, горячие ладони и слепо целует, водит губами по костяшкам и пальцам, бредит что-то, а потом прикладывает к своему паху. Цуна прикусывает губу сильно-сильно и зажмуривается так, чтобы глазные яблоки заболели, чтоб перед сомкнутыми веками заплясали в черноте разноцветные линии, только бы отвлечься от этого, только бы не чувствовать у себя под пальцами эту горячую, набухшую, пульсирующую плоть. Емицу заставляет его дрочить себе прямо через мягкие спортивные штаны, и Цуна сгорает от смущения. Он делал это и раньше, пару раз отец даже заставлял сделать ему минет, но каждый раз Цуна захлёбывается от стыда, как в первый. Отпустив Цунину руку, Емицу принимается нетерпеливо стаскивать с него пижамные штаны. Цуна елозит, вертится и всё так же безнадёжно пытается оттолкнуть отца. Оставшись совсем голым, он сводит колени и тянется прикрыться руками, но отец только грубо смеётся и разводит его ноги широко, распластывает по кровати. Цуна думает, что пылать ещё сильнее его щёки просто не могут. Холод волной, как электрический ток, бежит по обнажённому телу, мурашки прыгают по рукам, плечам и спине. Чужие пальцы, загрубевшие, шершавые гладят колени и бёдра, трогают мошонку. Цуна весь сжимается и не может сдержать тонкого всхлипа, он снова отворачивает лицо, закрывает глаза и чувствует, как слёзы, горячие и горькие, как капли солнца, катятся по щекам, чтобы утонуть где-то в подушке. – Ах, Цуна, не плачь, ты такой… Ох… Цуна не видит, но слышит, как он стягивает с себя майку и штаны, чувствует голой кожей, как пододвигается ближе, устраивается между его ног и снова начинает и мять, и гладить, и трогать, водит пальцами по лобку, вокруг члена, щупает яйца. Это пытка, сумасшедшая, извращённая, больная пытка. В такие моменты Цуна чётко понимает, что после всего этого, он уже вряд ли когда-либо сможет быть с девочкой, что нормальным ему уже не стать. От этой мысли хочется выть и скулить, как какому-нибудь зверьку. – Ты такой красивый, такой… Боже, я так хочу тебя. А Цуне хочется только умереть. Потому что в него проталкиваются холодные скользкие пальцы, смазка, что-то вроде дешёвого густого крема растекается по яйцам и ляжкам, затекает под задницу и размазывается по простыням, липкая. Пальцы, один, потом два, методично растягивают его, крутят внутри, задевают простату, и Цуна весь скукоживается, подгибает пальцы на ногах от слабого, болезненного, едва различимого в вихре омерзения к самому себе, отвратительного мимолётного наслаждения. – Тебе ведь приятно? Да. Я знаю. И я сделаю ещё приятнее. Когда в Цуну входит его член, толстый и горячий, невозможно не закричать. Не потому что больно, нет, больно было в первые разы, а потому что плохо и мерзко, и неестественно. Отец не предохраняется. Липкая, обжигающая наполненность разрывает, Цуне кажется, что всё его тело стало тряпичным, только пульсирует одна единственная точка, где ритмично двигается отцовский член, да бухает кровь в висках. Емицу удерживает его ноги на весу, обхватив под коленями, Цуна упирается ладонями в спинку кровати, потому что с каждым толчком его мотает, как игрушку, подбрасывает. Дыхание Емицу совсем сбивается, он начинает двигаться чаще, коротко постанывая. Цуна глотает слёзы и думает, только бы поскорее это кончилось, поскорее можно было бы упасть в ванну и смыть с себя эту вонь, этот позор. Когда Емицу кончает в него, натягивая Цуну на себя в последний раз, Цуна сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони, забывает, что нужно дышать, и ненадолго, буквально на минуту, отключается. Оставшись один в постели, один в комнате, в темноте он слушает глухие удары своего сердца. За секунду перед глазами проносится всё то, что он должен успеть сделать: нужно поменять простыни, быстро принять душ, не помешает выпить снотворное. Он лежит, успокаивая дыхание, и думает о завтрашнем дне, о школе и о том, что будет самостоятельная работа по математике. И так паскудно становится от понимания, что изменить-то он ничего и правда не посмеет, что да, будет завтра школа, и послезавтра, и послепосле, а потом ночью к нему снова придёт он. И Цуна снова впустит его. Потому что у него больше никого нет.