Терновник и розы

Письма всегда приходили вовремя. — Миледи! — стук каблучков о переливчатую мозаику пола становился всё громче. — Миледи, письмо! Приподняв взгляд от книги на ворвавшуюся служанку, Лив коротко кивнула и приняла из её подрагивающих рук конверт с сургучной печатью. Не интересуясь отправителем, без промедления сорвала печать и уничтожила тем самым эту последнюю преграду, отделявшую ее от заветных строк. Спешка прислуги в вопросах переписки была легко объяснима — все в доме знали, что почтальон для их хозяйки теперь самый желанный визитёр. Когда она прощалась с супругом — кажется, это было только вчера — с ней вместе в горьком предвкушении разлуки склоняли пышные головы розы в саду, и крупные капли начинающегося дождя скатывались с их лепестков и тонули в чёрной земле. А вдалеке сухой монотонной трелью кричала птица, и в прощальных объятиях любимого слышала Лив не его обещания и нежности, а эту странную хриплую затяжную песню. Не стонала, не плакала, не умоляла остаться здесь, в тепле домашнего очага, но подрагивали губы, пока гладила она его волосы и пыталась тихонько шептать слова молитвы в дальнюю дорогу. Господин уехал — прислуга даже не знала той страны, куда занес долг службы его теперь. От господина одно за другим шли письма, и для хозяйки опустевшего дома были они отрадой. Она вскрывала их резким движением ножика, благоговейно гладила желтую бумагу кончиками пальцев, читала бегло, потом ещё и ещё, стараясь поймать тон каждого слова, выписанного прямым четким почерком. А сейчас почерк был другим — Лив поняла это, еще не успев разобрать написанное, и тревожное предчувствие поползло по ее венам откуда-то из глубины груди. И улыбка на губах её подёрнулась и застыла, и превратилось лицо её в неестественную восковую маску. Лив читала и перечитывала снова и снова, и всё никак не могла понять смысла написанных чужою рукой слов. «Мужайтесь. Ваш супруг мёртв…». Ваш супруг мёртв. Мёртв… Мёртв. «Это чушь. Ошибка», — упрямо барабанило в голове. Её уже била дрожь, а пальцы цеплялись за жалкий клочок бумаги, грозясь порвать его. Нет, это точно ошибка! Её Эрик, милый Эрик слишком молод ещё для смерти. Ведь молодые не должны умирать — это доля больных стариков, а не пышущих здоровьем мужчин, в чьих лицах румянец, в мышцах — сила, а в глазах — огонь. Это не может быть правдой. Лив не чувствовала тела — вся обмякла, а в грудине чёрной птицей билось сердце, гулко и медленно. Все слова из письма казались ей отстранёнными, о ком-то чужом и далёком, совсем не про того, кого так нежно она любила и так горячо ждала. Белёсой пеленой заволокло глаза, и не слышала Лив ни взволнованных голосов набежавшей прислуги, ни попыток дозваться её, ведь в голове ясным набатом выбивалось одно лишь слово: «мёртв». Лив не верила. Не верила, когда с виноватыми лицами стояли перед ней друзья его, напрасно пытавшиеся подобрать слова. Не верила, когда убирали из гардероба её пестрые платья, оставляя там лишь большое чёрное пятно сплошного траура. Не верила даже тогда, когда глядела в его лицо, лишенное последней искры жизни, в маленьком и узком гробу. Все это казалось таким глупым, таким нелепым… Лив стояла у мраморной плиты с любимым именем, замершем на кончике языка, но не верила. Странный сон или пьяный бред. Эти лица возводившие глаза к небесам и утиравшие несуществующие слёзы, слились в большое расплывчатое пятно. Скорбные слова казались ей прогнившими фальшью, и каждый раз, когда очередной знакомый заикался на тему безвременной кончины её дражайшего супруга, ей хотелось плюнуть ему в лицо. Да что они понимают?! Какое право имеют они "скорбеть вместе с ней", когда теряла только она? И Лив осталась одна. Теперь могла часами сидеть, уставившись тупым пустым взглядом в окно, за которым ничто не происходило. Одним утром в него с размаху влетела чёрная птица. «Вот глупая», — подумала тогда Лив, но поднялась со своего скорбного трона, вышла на воздух, отыскала в кустах комок перьев и принесла в дом. Отогрела — оказалось: ворон, еще живой, только тощий и с подбитым крылом — и зачем-то оставила у себя. Она возненавидела часы пробуждения, ибо теперь они были предвестниками нового дня без него. Открывала глаза и вспоминала, что чуда не случится — Эрик не вернётся, не рассмеётся своим низким голосом, нет и не будет для него ни сегодня, ни завтра. Никогда. А ей продолжали твердить, что венчанные души любящих супругов встретятся там, в лучшем мире. Ей не хотелось открывать глаза, двигать рукой, одеваться, ей не хотелось ничего из того, что когда-то наполняло её жизнь. Только бы пойти на кладбище, лечь на его могиле и дожидаться там часа, когда Бог разрешит ей войти в царство мертвых в поисках души любимого. Но нужно было как-то жить. И Лив мужественно вставала, механически решала какие-то дела и вопросы, что-то выбирала, что-то приказывала, кого-то встречала… Лив жила — хотя жила ли? Иной раз только подобие улыбки трогало её губы, когда наблюдала, как забавно скачет в большой клетке её странный найдёныш-ворон. Хотела было отпустить его, да не смогла расстаться — удивительное дело. У других в клетках канарейки да неразлучники, а у неё — ворон… Иногда Лив казалось, что чем-то они похожи: у неё волосы — та же чёрная смоль с отливом, как перья птичьи. У него глаза-бусинки такие же потерянные, как у неё. И вот сидели они днями напролёт да глядели не мигая друг на друга. Каждую ночь Лив страшилась теперь бессонницы, ведь тогда там, где стираются границы миров, не встретится она с ним. Там они гуляют по парку, как раньше, и Эрик нетерпеливо стягивает с её рук перчатки, чтобы оставить на запястьях печать своих губ, там он сжимает её колени суховатыми пальцами и расцеловывает её лицо. Там они по-прежнему женаты, венчаны, счастливы, там смех и улыбки, разговоры до утра, планы и надежды, мечты и будущее… Там всё то, что она любила. Там тот, с кем она была счастлива. И что осталось Лив теперь? Только шум воспоминаний, которые неизбежно умолкнут со временем, да чёрная вдовья вуаль. Не случилось у них ни детских звонких голосов в рождественский вечер, ни тихой старости у камина с рукой в руке, ни долго, ни счастливо. Всего пара лет, из которых добрую треть и ту провели они вдалеке друг от друга — больше похоже на насмешку судьбы. Одним днём Лив обнаружила, что платье чёрного бомбазина, некогда плотным футляром стягивавшее её, теперь висело на плечах, точно на одной из бесчувственных вешалок в шкафу. Костяшки на запястьях стали выступать сильнее, чем раньше — неестественно, и Лив отбросила в сторону короткие перчатки, меняя их на длинные. Она смотрела в зеркало и не узнавала себя в этом существе в черном коконе скорби — упоение собственной тоской превратило её в тень. Все говорили, что со временем станет легче — и к ужасу своему она вдруг осознала, что это может быть правдой, и каждодневные падения ко дну своего горя уже перестали быть такими глубокими, как раньше. Вот только незнакомка в зеркале немым укором глядела ей в самую душу и спрашивала: «Правда, Лив? Не стыдно тебе, Лив?» Но одним утром она проснулась, полная странной, забытой решимости. Накинув на плечи шаль, подошла к окну — а там снегом первым всё замело. По её босым ногам гулял сквозняк и холодил их так приятно, словно бы поглаживал. Долго смотрела Лив в слепящую белизну. Траурное платье этим утром она не надела.