Чётки

Я на длинную нить ожиданья Нанижу годы — бусы в горсти.

Камешки чёток на ощупь всегда холодные, но держать их в руках приятно, а негромкое постукивание, раздающееся при их соприкосновении, по неизвестной причине успокаивает. Возможно, дело в невероятной древности бус — Уильям Уотли, востоковед, один из университетских приятелей Артура Хеллсинга, как-то сказал, что в руки ей попала весьма редкая вещица, за которую коллекционеры будут готовы выложить немалые суммы, вздумай она выставить чётки на аукцион. — Видите, леди, вот этот иероглиф? — объяснил он, с профессиональной осторожностью проводя пальцем по наполовину стёршемуся значку на одной из бусин. — По-китайски он читается как «те», это, предположительно, первый символ имени Те Гуанцзы, легендарного тайшаньского мудреца, постигшего тайну бессмертия. Говорят, он прожил трижды по восемьдесят лет, а после преодолел порог вечности, обретя таки вечную жизнь. Причём он достиг просветления, перебирая нефритовые чётки. Ваши выглядят точь-в-точь как те, что описаны в предании, да и изготовлены примерно в ту же эпоху, хотя, скорее всего, представляют собой не больше чем удачную подделку под легенду… Могу я поинтересоваться, откуда они у вас? — Подарок, — обронила Интегра, равнодушно пожав плечами. Не рассказывать же, что через год после исчезновения Алукарда чётки притащила Виктория, лепетавшая что-то о том, как нашла их в парке в ворохе сухой листвы. На вопрос «Зачем?» немёртвая неожиданно твёрдо ответила: «Красивые. Леди Хеллсинг, возьмите их себе, — и, упорно отводя глаза, пробубнила на пару тонов ниже: — Хозяину они бы понравились». Интегра тогда взвесила на ладони нефритовую низку, раздумывая, не выбросить ли её в окно, приказав Серас убираться, но вместо этого сжала пальцы в кулак и кивком поблагодарила вампиршу. — И, конечно, вы не разрешите мне забрать их буквально на пару дней для лабораторного исследования? Хотелось бы, всё же, уточнить происхождение нефрита и возраст чёток. Она чуть приподняла бровь над уцелевшим глазом, но ничего не сказала. — Правильно, на вашем месте, леди, я бы тоже не доверял нам, учёным! — гулко расхохотался Уотли, возвращая бусы, словно по собственной воле скользнувшие ей в ладонь. — К тому же вдруг легенда правдива? Не стоит выпускать из рук секрет бессмертия! — он вдруг посерьёзнел. — Только спросите себя: так ли оно вам необходимо? В каждой шутке, говорят, есть доля шутки. Секрет вечной жизни ей был не нужен. Как выяснилось, вечная ли жизнь, не вечная — всё едино, исход в любом случае одинаков. И пусть она не верила в вымыслы и домыслы десятков поколений, маленькие зелёные камешки на нитке дарили невнятную и слабую надежду: дождаться когда-нибудь наравне с Викторией, для которой течение лет значения не имело. Она внимательно изучила бусины, так что могла отличать одинаковые на первый взгляд нефритовые шарики друг от друга. Теперь Интегра знала, почему Серас сказала, что чётки понравились бы её хозяину. От них веяло слежавшимся под тяжестью несчётных лет покоем, загустевшим временем и прахом людей, живших в эти эпохи, людей, через руки которых прошла безделушка, — Алукарду, несомненно, пришлась бы по его извращённому вкусу подобная древняя вещь. А ещё они пахли — тонко и едва заметно — полынью. Интегра против собственной воли долго и безуспешно вспоминала запах Алукарда, несмотря на упрёки совести в том, что она совсем потеряла стыд и что это неправильно: руководитель организации «Хеллсинг» не имеет права испытывать к немёртвым что-то, кроме отвращения и ненависти. Она привыкла, что вампир долгие годы был рядом. Привыкла и не думала, что однажды придётся смириться с мыслью: он никогда не пройдёт сквозь стену в её кабинете, явившись без зова, не будет нагло ухмыляться, постоянно выводя её из себя, проверяя её на прочность, как всех, с кем сталкивался в жизни и нежизни. И, разумеется, ей и в голову не приходило принюхиваться к слуге. Глупо думать о них как о живом существе, но чётки никогда не шумят, даже постукивание камешков звучит деликатно — тише, чем тикают часы. Интегра обнаружила в себе странную способность часами перебирать гладкие бусины, причём новая привычка ничуть не мешала работе, напротив, самые лучшие решения рабочих проблем рождались под щёлканье нефритовых бусин. Ничего мистического в этом не было, просто подобное занятие помогало сосредоточиться. Но она отметила, что в области эмоций чётки ничего не подскажут, поэтому в свободное время редко их касалась. Попытки как-то упорядочить сумбур чувств обычно ни к чему не приводили, да и ассоциации возникали грустные: значение того самого иероглифа — «железо». Ну и чего ты добилась, сэр Интегра Хеллсинг, «железная леди», идеальный руководитель организации? Много ли стоят твои достижения, если в течение стольких лет вечерами ты вспоминаешь то ли пропавшего, то ли погибшего вампира, жалея о том, что так и не сбылось? Пощёлкивают бусины — двадцать пять обточенных неведомым мастером и годами камешков. После рассказа Уотли внезапно проснувшееся любопытство заставило её найти и прочесть предание о Те Гуанцзы, а после — просмотреть основы учения Дао. Оказывается, число «восемь» в даосизме имеет много значений: это символ и счастья, и долголетия, и вечности. Но двадцать пять бусин не что-то из ряда вон выходящее. Двадцать пять — это двадцать четыре плюс один. Трижды долголетие и больше. Трижды счастье и ещё немного. Трижды вечность… Алукард вернулся, но радости она не испытала. Да, было страшное облегчение: дождалась всё-таки, смогла, сумела, вытянула груз этих лет. Только он по-прежнему улыбался лихо и отчаянно, сверкая клыкастой ухмылкой на вечно молодом лице, а она вдруг поняла, что для неё годы не прошли мимо. Если раньше она была вынуждена мириться с его снисходительным отношением древнего чудовища к юной хозяйке, в то же время зная, что он всегда защитит её со спины, то теперь она старше его. Она, зрелая женщина, старше безумного долговязого юнца, даже если это шестисотлетний носферату. Вот и всё. Вот и все мечты, все жаркие, зыбкие и беспокойные грёзы, являвшиеся бессонными ночами. — Ты опоздал, Алукард. Поймать его насмешливый и сочувствующий взгляд, запоздало вспомнить, что он умеет читать мысли… Нужно было собрать остатки фамильной гордости, чтобы не уйти и даже не отвернуться, чтобы сделать вид, недвусмысленно выражавший: она не допускала подобного и не допустит. И лишь потом, в тишине спальни, убаюкать жалкое, беспомощное и слабое дитя — свою любовь. Вампир привыкал к ней заново. Следил. Изучал. Она выросла — не постарела, вино с годами становится лучше. Так её девственная кровь с возрастом приобрела иной вкус, более терпкий и пряный, но пьянить меньше не стала, ему для осознания этого хватило и пары капель. Теперь была её очередь смотреть снисходительно. С проснувшимся упрямством Хеллсингов, которое они всегда называли упорством в достижении цели, Интегра не хотела признавать, что ждала его, не хотела понять, что он вернулся — к ней. Ради неё. Потребовалось время, чтобы снова запомнить смысл каждого её жеста, выучить каждую привычку, раскрыть почти все тайны. Часто в её руках он видел нефритовые чётки, прислушивался к перестуку бусин, наблюдал за отблесками света на их гладкой поверхности. Особой загадки не было и в этом. Серас охотно рассказала всё, что знала: и про свою находку, и про то, что леди будто ожила после этого, и про путаные обрывки легенд. — Я сделала что-то не так, хозяин? — Всё правильно, полицейская, — оскалился он. Отстроенный особняк снаружи ничем не отличался от старого, но внутри не было ничего прежнего. Никогда здесь не будет того идеального порядка, и Уолтер уже не напомнит о своём присутствии деликатным покашливанием, не выразит неодобрение тихим хмыканьем. Изменились не только люди — другими стали стены, коридоры, расположение комнат, Алукарду пришлось бороться с собственной памятью, которая так и норовила завести его не туда. Одним вечером, прислушиваясь к вою гулявшего снаружи ветра, трепавшего на чёрных ветвях деревьев последние, давно высохшие, листья, он прошёл через тени в её спальню. — Я здесь. Я пришёл. Мягкий рассеянный свет заливал комнату, путался в складках тяжёлого балдахина над кроватью. Расстеленная постель ожидала хозяйку, но Интегра, полностью одетая, пренебрегала отдыхом, несмотря на поздний час. — Разве я звала тебя, Алукард? — а сколько льда в тоне! Прошедшие годы научили её ценить власть, привлекательности которой ещё не осознавала девочка, девушка, молодая женщина в мужском костюме омерзительного тёмно-зелёного цвета. Впрочем, она и сейчас носит костюм и галстук. И серебряная брошь по-прежнему занимает своё место. Власть… Интегре уже не нужно постоянно доказывать право управлять, не нужно нещадно дымить сигарами и уметь ругаться не хуже портового грузчика, чтобы поддержать имидж. Теперь ей достаточно шевельнуть бровью. Около сорока лет возглавлять организацию «Хеллсинг» — вот теперь она истинная хозяйка чудовища. И больше не та маленькая девочка Интегра, решившаяся искать помощи в подвале особняка. — Разве я раньше всегда приходил только на зов, хозяйка моя? — Прекрати паясничать, — привычно бросила она. Чётки в тонких смуглых пальцах застучали быстрее — сердито и нервно, он бы сказал. — Доброй христианке не полагается хранить у себя языческий фетиш, — произнёс он, ухмыльнувшись как можно шире. — Насколько мне известно, догматы английской протестантской церкви идут вразрез с основами даосизма. Он ожидал вспышки гнева, вопля «Алукард!», которым раньше заканчивались все их споры, но услышал в ответ: — Алукард… Просто помолчи, — она могла приказать ему убираться на все четыре стороны, но не сделала этого. Неужели он что-то упустил из виду, открывая для себя новую Интегру? Она положила руки на колени и подняла голову. Носферату в очередной раз вгляделся в смуглое лицо, на котором почти не замечал морщинок. Чёрная повязка поперёк не портила его зрелой совершенной красоты. И в светлых волосах седина ещё не скоро будет заметна. Когда же он осознал, что его влечёт упорная, сильная и нежная под стальной оболочкой женщина — его хозяйка, представительница рода, поработившего его волю, вывернувшего наизнанку не только его имя, но и его душу — или то, что заменяло её вампиру? — Алукард, мы должны раз и навсегда выяснить всё и закрыть эту тему, — было видно, что к этому разговору она шла не один день и приготовилась разом разрубить все гордиевы узлы. — Мне уже не двадцать лет. Я не девчонка, влюбившаяся в вампира. — Кого ты пытаешься убедить, хозяйка? — Я просила… помолчать. Да, мне не двадцать. Сначала… Сначала я верила, что ты вернёшься. Я ждала тебя, Алукард, — раньше он не замечал в её голосе этой лёгкой хрипловатости. Наверное, сказывались постоянное курение и годы. — Я ждала тебя, но тридцать лет — слишком много даже для взаимных чувств. Её пальцы снова начали перебирать зелёные камешки, и в такт щёлканью звучали слова: — Восемь… восемь… восемь… и ещё одна. Ты же знаешь, что восьмёрка часто служит символом вечности? Двадцать четыре года — трижды восемь. И вот последняя бусина — шесть лет. Меньше, чем целая вечность, правда, Алукард? Я ждала тебя трижды вечность и ещё несколько лет — замечательная строчка для стихотворения. Это всё суеверия, не подобающие истинно верующей, и я признаю свой грех, но число «три» слишком часто фигурирует в легендах. Наверное, я перегорела изнутри, Алукард. Слишком поздно. Она слабо улыбнулась. В этой кажущейся слабости он прочёл готовность отмести в сторону любые его возражения и в тот же момент бросился к ней. Вырвал из её рук чётки и с тайным удовлетворением услышал, как лопнула нить. Бусины с громким стуком запрыгали по паркету, раскатились в разные стороны, а он опустился на пол у ног Интегры и положил голову ей на колени, как преданный пёс. Он всегда был верным псом организации «Хеллсинг», адской гончей, по приказу рвущей в клочья врагов, ручным чудовищем. Правду говорили, что у каждого из Хеллсингов свои причуды: только в её мозгу могла зародиться шальная мысль увидеть в нём нечто большее. И один лишь Алукард мог ей ответить, после всего, что с ним сделали её дед и отец. Тридцать прошедших лет разорванными бусами канули на дно памяти, Интегра внезапно откинула назад голову и рассмеялась весело и звонко, как никогда не смеялась в молодости. Если он хотел вывести её из равновесия, у него получилось. — Слишком поздно, Алукард, — переводя дух, снова проговорила она и, противореча самой себе, запустила обе руки в его чёрные растрёпанные волосы. — Повтори это ещё раз, хозяйка, — прищурился за жёлтыми стёклами очков он. — Повтори, и я, возможно, тебе поверю. Вместо ответа она наклонилась и впервые в жизни глубоко вдохнула его запах. А пах он горьковатым дымом осенних костров.