23 мая 2021 г., 23:15
...никто из заглянувших в КНИГУ ВЕКОВ ни за что не признается в этом. Тед Чан. История твоей жизни
Лето после церемонии выдалось соленым и жарким. Лето, в которое не случается ничего. Эрену тогда снился один и тот же сон. Он с ватагой мальчишек носится по чужим огородам, топча грядки, воруя яблоки и ежевику. От ягоды пальцы потом все красные и очень кислые. Никто на всем свете не может его поймать. Эрен знает: это не воспоминание. Ни прошлое или будущее, ни чужое или свое (с ватагой мальчишек Эрен никогда не водился, был только Армин). Это его собственный сон, нелепый и неясный, но такой теплый и летний, что поначалу от него совершенно не хочется просыпаться. Сон все время один и тот же, но каждую ночь он тихо, крадучись меняется. Сперва незаметно, по чуть-чуть, затем все сильнее. Каждую ночь толпа мальчишек все множится, и сами они делаются все больше, крупнее, пока в последнюю свою ночь не превращаются в уродливых гигантов. Огороды становятся душистыми садами, сады — огромными заповедными лесами, а леса вырастают в целые континенты. Мальчишки все так же носятся по ним и крадут, снова и снова, пока однажды воровать становится нечего: все фрукты съедены, ягоды собраны. В свою последнюю ночь сладкий сон обращается в ненастный кошмар, и больше Эрену не снится ничего. — Эрен, у тебя кровь. Маслянистая капля цвета спелой, ароматной ежевики уронила себя где-то посреди океана, между кривых безжалостных линий. Им следовало обозначать границы материков, но походили они куда сильнее на случайные метки: будто на бумагу раз за разом бросали карандаш, что оставлял за собой неровные следы. А еще угловатые росчерки напоминали первые, неумелые, нетерпеливые попытки того, кто совсем не умеет рисовать, изобразить карту. Впрочем, так оно и было. Пасмурное утро. Большой листок испещрен контурами и знаками, постелен на полу кабинета, точно огромное одеяло. Потом Ханджи отрисует и исправит набросок, сделанный по чужой памяти, выполнит все как нужно, и у них появится своя первая карта Мира. Начинать по новой, на чистом бумажном полотне, вспоминать то, чего сам ни разу еще не видел, до багряной головной боли, до нестерпимого звона в ушах, — не хотелось. Сойдет и так. Все равно это лишь несмелый эскиз, примерная зарисовка того, что и так очень скоро станет понятно каждому: дело дрянь. А пока это было ясно, похоже, одному Эрену. Армин будет завороженно, влюбленно, без испуга смотреть на карту — не на эту, едва живую, а на готовую, завершенную, без грязных пятен и лишних отметин, пускай все еще так не похожую на идеал, что видел Эрен перед глазами, пока рисовал сам. Конни будет задавать десятки вопросов, на которые ни у кого не будет ответа, даже у Армина, и тоже ничуть не бояться или думать о плохом. Вскоре к нему присоединится Саша. Только Жан будет молчать, задумчиво оценивая масштабы их катастрофы, но и он пока не будет в состоянии осознать ее в полной мере. — Возьми мой. — Микаса протягивает платок, белый-белый, чистый, как мягкие снеговые шапки на вершинах неприступных гор. Как ее любимое сливочное мороженое, что она пока еще не ела. — Спасибо, но я не... — Тогда я сама. — Микаса думает, он упрямится, и наклоняется ближе, чтобы стереть кровь. Платок становится бурым, словно в него только что собирали ягоды с куста ежевики, а потом, не попробовав, раздавили, нещадно сжав белый платок в красном кулаке. Руки у Микасы тоже белые и холодные, почти ледяные. — Обещай, что это в последний раз, — твердит ей Эрен. Тихий полдень. Одинокая скамейка в саду за казармами, неухоженном и заросшем сорной травой, колючим кустарником и полевыми цветами, слишком яркими для этого места, вечно погруженного в тень. Недостаток солнца ему, впрочем, совсем не мешает каждый год пушиться и зеленеть, когда приходит сначала робкая весна, а следом влажное, вязкое лето. Руки у Микасы холодные, а костяшки разбиты в кровь, и Эрен наматывает на них бинт, терпеливо и весьма умело — совсем не так, неуклюже и колюче, как будет рисовать свою первую в жизни карту целого мира, о которой его просили всем отрядом. — Нет. — Микаса мотает головой. Она сидит ровно, смотрит свысока, вся прямая и честная, прозрачная, как гладкое зеркало морской воды, разлитое на песчаном берегу. Как судья. Все выглядит так, словно это он опять провинился, без причины устроил драку, хотя все было наоборот. Эрен нашел их в общем коридоре, шумном и тесном, но так и не узнал, за что Микаса тогда ударила Флока. — Что он сказал тебе? — спрашивает Эрен, тихо и спокойно, чересчур непохоже на себя. Он уже знает, что ответа не добьется. Микаса вновь качнет головой. Ничего. Не так уж это было и важно. А может, Эрен должен догадаться сам. Или знать причину ему вовсе не положено. То, что случилось, — ее дело. Не его. — Тогда в следующий раз уступи, — не требует он, а просит, будто нуждается в разрешении или команде. — Мне-то не придется залечивать раны и бинтовать себе руки. — Вот именно. — Микаса поднимает руку с обмотанной кистью, держит перед собой. Сжимает пальцы в кулак и разжимает снова, будто разминая перед ударом. — Вот именно. Может, так действительно будет лучше? Пройдет много времени, прежде чем Эрен научится сдерживать себя. Или это время уже прошло? — Лучше, если это буду я. — Микаса непреклонна. — Почему? — удивляется Эрен. Это его ночь, летняя и простая. Он хотел провести ее один, как делает теперь почти все, но умеет обставить так, чтобы никто не придал особого значения. Ни о чем не догадался. Только сегодня он попал впросак, в первый раз — и в последний. Микаса протягивает раскрытую ладонь. Пустую, полую; ладонь ждет, когда ее накроют, заполнят или коснутся, крепко сжав и притянув ближе. Эрен только сильнее сжимает в своей руке маленький холодный предмет — ключ, который он бессовестно украл. — Мне поверят, если скажу, что просто его нашла. Тебе — вряд ли. Микаса права. Она была права всегда и во всем. Почти всегда. — Опять с Армином считали звезды? Он встретился с Микасой в пустом дворе. В такой поздний час они были здесь одни. Микасе невдомек, что на крышу, которая обычно заперта, без спроса забрался он в одиночку. Эрен не смотрел на звезды, он глядел в землю, будто с высоты своего титана, с самого края покатой крыши, далеко-далеко вниз. Звезды его не интересовали. Он будет смотреть вниз, пока не увидит остовы разрушенных городов и слепые рытвины от огромных лап. Пока они не увидят его. — Да, только Армин ушел спать раньше. — И правильно. Ну? Эрен убирает ключ к себе в карман. Микаса опускает ладонь. В темных глазах — целое море грусти. Море, которого никто из них еще не видел. — Спокойной ночи, Микаса. — Спокойной ночи, Эрен. Лето после церемонии выдалось соленым и жарким. Лето, в которое не случается ничего. Эрену тогда снился один и тот же сон. Каждую ночь он незаметно, понемногу менялся.
