Дело чести

— Знаешь, что это? — процедила сквозь зубы взвинченная Токио, вытянув вперед левую руку, сомкнутые пальцы которой удерживали небольшой пузырек с прозрачным содержимым, колебавшимся в такт движений ее покачивавшейся и изредка подрагивавшей не то от ярости, не то от старательно скрываемой неуверенности кисти. — Мое лекарство, — ответил человек, находившийся напротив нее и представлявший собой весьма зрелищный объект. Он был накрепко привязан к принесенному из ближайшего офиса стулу, его бедра и немилосердно выкрученные за спину предплечья обвивали толстые змеи веревок, однако он вовсе не выглядел испуганным и даже мало-мальски встревоженным. Взирая на его довольное, едва ли не приторное выражение лица, скорее удавалось предположить, что он сидел на каком-нибудь вечернем торжестве в Сорренто, устроенном для тех, у кого за душой был не один миллион евро, а не в руках недовольных его политикой бунтовщиков, и, если бы не сковывавшие движения путы, спустя мгновение принял бы вальяжную позу, развалившись на сиденье и зажмурившись, потягивая при этом игристое из поданного услужливым официантом высокого бокала. Пожалуй, далеко не всем главарям преступных группировок доводилось точно так же, как ему, оказываться в подобном затруднительном положении и держаться в его условиях столь же достойно. — Нет, Берлин, — выдохнула между тем девушка, делая шаг в его направлении и зло сверкая широко распахнутыми глазами. — Это дни твоей жизни… — стоявший позади него Денвер покосился на нее с легкой опаской и удобнее перехватил массивный автомат. — Невероятно, как нечто столь ценное может храниться в хрупком стекле, правда же? — Я вижу, ты не умеешь проигрывать, Токио. Тебе бы поработать над этим, — усмехнулся Андрес, чуть запрокидывая голову назад и дерзко обнажая два ряда крупных белоснежных зубов. Он будто провоцировал своих пленителей, стремясь узнать, что они готовы предпринять и как далеко зайти ради достижения неозвученной, но прекрасно известной ему цели. Примерно в это же время по коридорам Монетного двора неслась быстрая тень. Она мало беспокоилась о том, чтобы ее приближение осталось незамеченным, поэтому каждый новый рывок сопровождали топот обуви, сухое прерывистое дыхание и редкое бряцание обмундирования, которое, впрочем, было легко заглушено громким, почти оглушительным выстрелом, раздавшимся откуда-то справа — отнюдь не с той стороны, откуда она ожидала бы его услышать. Тихо выругавшись, девушка сменила траекторию и постаралась сократить путь до сектора одной из камер видеонаблюдения, несколько минут назад засекшей передвижение Токио, Рио, Денвера и их спутника, ведомого на прицеле, положилась на удачу и остатки знаний и инструкций, данных Профессором относительно ориентирования в недрах одного из наиболее важных государственных объектов Испании и не успевших потонуть в хаосе мыслей, овладевшем ее сознанием. Второй выстрел заставил ее пригнуться, так как прозвучал практически у нее над головой, и значительно ускориться, параллельно прислушиваясь. Увы, никаких звуков из той части здания не долетало — Найроби улавливала лишь отдаленное волнение в просторном холле, куда согнали всех сотрудников и посетителей, а потому оставалось только надеяться на то, что Судьба была милостива к ним всем и отвела руку обезумевшей Силены от цели или что пистолет дал осечку… И на третий, и на четвертый, и на пятый раз. — Вы что там творите?! — Она припала к деревянной плите, навалилась на нее, хлопнула по гладкой и равнодушной к ее мольбам поверхности ладонью и затем вынужденно отступила на шаг. — Найроби, мы играем в русскую рулетку. Зайди позже, — раздался изнутри наигранно ровный, хотя и отдававший звенящим напряжением голос Берлина. Даже во многом не разделяя мнение и взгляды этого человека на жизнь и обязанности его подчиненных в период ограбления, Агата едва ли не выдохнула с облегчением. — Что там такое, Найроби? — завидев женский силуэт впереди и услышав крик его обладательницы, к двери легким бегом приблизилась невысокая девушка, облаченная в идентичный красный комбинезон, на груди и спине пересеченный надвое оружейной перевязью и свободно отпущенным ремнем заряженного автомата. Она остановилась, и ее остриженные пряди, образовывавшие отросшее каре, взметнулись в последний раз, оттенив крупные карие глаза и немного раскрасневшиеся щеки. Тревожная весть застала ее в зале с заложниками во время несения дежурства на пару с Хельсинки, и, прикинув, что в одиночку Агата, уже отправившаяся на поиски злосчастной уборной, мало что способна изменить, она стремглав бросилась за ней, боясь не успеть. — Они с ума посходили, Амстердам! — рявкнула ее собеседница и на мгновение отошла от порога, нервически запустив руку себе в волосы. — Где Москва, Хельсинки? Нужно что-то сделать… — она вновь двинулась вперед и, положив ладонь на лакированную плиту, крикнула: — Токио, остановись! Хочешь, чтобы из-за тебя все провалилось? Ты загубишь наш план! Хоть раз остановись и задумайся, зачем ты это делаешь, тупая идиотка! — Когда в легких закончился воздух, Найроби выдохнула и чуть опустила веки, словно готовясь к удару, который, к слову, не заставил себя долго ждать. Судя по звукам, донесшимся из-за двери, Токио придвинулась ближе, пускай основополагающим в данной ситуации было даже не это. В конце коридора замаячила широкая фигура Москвы, которого не видели забаррикадировавшиеся в туалете люди и которого Амстердам принялась призывать к тишине посредством активных жестикуляций. Его появление стало их маленьким преимуществом, способным превратиться в спасительный козырь в рукаве. — Может, я и тупая, — прошипела изнутри Силена, — зато твой план найти сына — полное дерьмо. — Глаза Агаты широко раскрылись, но она даже не обернулась к двум своим спутникам, узнавшим ее секрет, — настолько сильным оказалось потрясение. — Когда ты в последний раз его видела? В три года? Он тебя не вспомнит! У него уже есть мать и отец, и для него именно они — настоящие родители! — под конец своей тирады Токио почти перешла на крик. — Ты ни черта не знаешь… — губы Найроби болезненно дрогнули. Амстердам внутренне сжалась, будто пружина, ощущая волну острого негодования. Казалось, сохранить голову холодной удалось только Августину, который, раздраженно сплюнув куда-то на ковровое покрытие, не стал принимать участие в общей перепалке, а, устроив ремень винтовки на плече, подхватил стоявшую неподалеку от девушек тумбу из темного дерева — не слишком внушительную и массивную, но при должном обращении и приложении достаточной силы вполне сгодившуюся бы для эффективного тарана. — Я знаю, что ты родила его, а потом оставила ради каких-то таблеток! — огрызнулась Оливейра и направилась к собеседнице, кою, впрочем, не видела из-за разделявшей их — к счастью или к сожалению, решайте сами — преграды. Она не знала и того, что Агата извлекла из кожаной кобуры хищно блеснувший в свете стандартных офисных ламп пистолет. — А знаешь, Токио, — начала та, и тон ее вдруг ожесточился. По спине Анхелы невольно пробежал холодок, и она покосилась на Найроби, которая выглядела так, словно бы из нее в единое мгновение вытравили все человеческое, сделали бездушной и расчетливой машиной для убийств. — Я тебя плохо слышу, — зияющее пустотой отверстие дула совершило пробное движение по дуге. — Подойди ближе к двери, а лучше открой ее и скажи мне это в лицо! — Хватит! Москва с силой ударил по деревянной створке, отчего не выдержали даже присверленные к ней изнутри бруски, и тут же, отбросив тяжелый предмет, схватился за оружие, оглядывая открывшееся его взору пространство и инстинктивно ища глазами сына. Найроби шагнула внутрь деланно равнодушно, глядя на Токио, которая направила дуло револьвера, этого невольного орудия Судьбы, на нее. В ее взоре светилось мучительное разочарование, в глубине коего пряталась-таки надежда на то, что девушка передумает и возьмет назад произнесенные недавно злые слова, но та смотрела решительно и упорно и оружие не отводила. Ее аура сквозила яростным звериным упрямством, готовностью сопротивляться, идти против системы, драться до последней капли крови и до последнего вздоха, однако и они пошатнулись после, казалось бы, такого абсурдного и безрассудного, совершенного импульсивно поступка — Агата, приблизившись к ней, недрогнувшей рукой перехватила короткий ствол и, окончательно преодолев разделявшее их расстояние, уперла конец гладкой, мертвенно холодной трубки себе в грудь. Пускай и понимая, что в случае выстрела, произведенного в упор, ее подстраховка окажется бессмысленной, Амстердам все же подняла на уровень ключиц собственный пистолет, предварительно снятый с предохранителя. В сердце всколыхнулся гнев. Они с Токио не слишком ладили в период «репетиции» их спектакля, в качестве места действия которого был выбран Монетный двор Испании, однако сейчас, видя, с какой легкостью та использовала против Найроби личную информацию, наверняка доверенную ей добровольно, по дружбе, насколько то позволяли обстоятельства, в которых они все пребывали, девушка едва ли не возненавидела ее и, чтобы хоть как-то отвлечься и случайно не нажать на спусковой крючок, приняв на свою совесть непреднамеренное убийство, скользнула взором по выложенному квадратной плиткой полу, по раковинам и зеркалам, по стулу в центре помещения… а затем встретилась со взглядом Берлина, устремленным к ней. Встретилась и вздрогнула. Его глаза смотрели на нее по-прежнему спокойно и лукаво — что теперь, что тогда, несколько недель назад (хотя казалось, что несколько лет), в небольшой комнате особняка посреди охотничьих угодий, служившей ему спальней, а ей — временным пристанищем, всего на одну ночь, не более. Да рассчитывать на нечто продолжительное и не стоило — Фонойоса бы не допустил образования между ним и кем-либо извне, в частности, представительницей женского пола, связи, способной ослабить, эмоционально измотать, выжать все соки накануне или в продолжение главного и последнего его дела. И все-таки ночь, единственная ночь для двух людей, повидавших эту жизнь во многих ее проявлениях и желавших получить лишь каплю тепла друг от друга просто ради того, что, руководствуясь животным инстинктом, отвечавшим за известную биологическую потребность, они выбрали друг друга… Не велика потеря, верно? Тем более кто среди их разношерстной компании был без греха? — Давайте кончать с этим, — постаравшись скрыть секундную заминку показным безразличием, Анхела пожала плечами и шагнула к пленнику, несмотря на то, что револьвер Силены дернулся следом за ней, оставив Найроби в блаженной безопасности. — Прекрати играть на нервах, Токио, ты уже все показала. — В длинных тонких пальцах со странными, неровной формы шрамами на фалангах блеснул извлеченный из-за голенища высокого армейского ботинка перочинный нож, и девушка, приложив немного усилий, взрезала веревки, стягивавшие руки Берлина. Оставались те, которыми к ножкам стула неудавшиеся захватчики притянули его бедра, и, недовольно поморщившись из-за осознания того, в какой позе она окажется перед мужчиной, Амстердам присела на корточки, поочередно отыскала два грубых узла, поддела петли острием вместо того, чтобы вспороть. Бечевки могли еще пригодиться с учетом проблем с заложниками — не следовало разбрасываться лишними средствами защиты при отсутствии возможности пополнить их количество, получив от Профессора своего рода гуманитарную помощь. Освобожденный узник между тем широко и едва ли не довольно улыбался, будто бы не было пяти выстрелов вхолостую и сопутствовавшего им страха. Девушка, конечно, не была уверена, что ко времени шестой попытки он уже готовился раскрыть рот и покорно выложить всю известную ему информацию об их с Серхио плане под названием «Чернобыль», однако банальный инстинкт самосохранения должен был сработать, если, разумеется, он не успел атрофироваться на фоне обширной и не слишком-то легальной деятельности Андреса. И, пожалуй, поблагодарить за свое спасение — хотя бы скупой парой слов, без дифирамбов и хвалебных речей, пропитанных пафосом, — мужчина был обязан. Но не сделал этого, поднявшись со стула рывком, словно проверяя работоспособность прежде обездвиженных, затекших конечностей, а после окинул пространство и наводнявших его людей своим обыкновенным цепким взглядом, отмечавшим настроения и мелкие детали, пускай саму Анхелу вниманием не удостоив, даже наоборот, как будто сделав вид, что ее рядом с ним нет. И, встревоженная и разозленная внезапным бунтом Токио, не успевшая остыть, она вновь почувствовала, как в грудной клетке прорастают семена гнева — на сей раз обращенного именно к нему. — Вы не очень-то торопились вызволять меня, я посмотрю, — мужчина оглянулся к Москве, ведшему безмолвный диалог с потупившимся Денвером, потом язвительно воззрился на Найроби, которая в этот момент чуть отступила вправо, открывая проход для Силены, вскинувшей руку к блеснувшим предательской влагой глазам и поспешившей к выходу, невзирая на попытку остановить ее. — Что, личные связи мешают? Кажется, Профессор предупреждал об опасности обмена конфиденциальной информацией. — По крайней мере, мы ведем себя как люди, а не как черствые, саркастические, самовлюбленные ослы, которым не плевать исключительно на собственную персону. И это, прошу заметить, способно привести к куда более плачевным последствиям, в чем ты только что убедился, — зло выдохнула Агата. Впрочем, Берлин лишь отпустил новый смешок и двинулся к выходу, обращаясь к старшему Рамосу и кивая на пол, усеянный мелкими осколками: — Уберитесь здесь, а то еще порежется кто из заложников. Они-то не виноваты в самодурстве своих охранников, — он обернулся к Рио, дернувшемуся было следом за Токио, но под его взором напряженно остановившемуся, указал на него. — Их, кстати, не трогать. После разберемся. А сейчас всем возвращаться к работе! Найроби, как там станки? — Не останавливались ни на минуту, — жестко и отрывисто, почти по-солдатски, но с ощутимым презрением и неестественно звонко, точно голос принадлежал вовсе не ей, отчеканила Агата. — Превосходно, — кивнул Берлин и вышел, вероятно, ожидая, что либо за ним потянутся остальные, либо комнату огласит шум завязавшейся между оказавшимися по разные стороны баррикад членами их небольшого отряда, однако никто не двинулся с места. Все молчали, перебрасываясь короткими, настороженными взглядами и при этом стараясь избегать прямых зрительных контактов, переваривали и переосмысливали случившееся, задавались одним и тем же, пускай и бессмысленным вопросом: «А что дальше?», — ответ на кой в бездействии получить невозможно, и ощущали на языке привкус горечи произошедшего между ними разлома, испытывали друг перед другом своеобразное чувство вины, покалывавшее душу, наподобие мелких стекляшек, покрывавших пол ковром причудливой мозаики. Первой со своего места сдвинулась Найроби. Покачав головой и заслонив верхнюю часть лица ладонью, она издала звук, отдаленно похожий на недоуменное фырканье, и предпочла последовать приказу вернуться в цеха. За ней, перехватив автомат, широким шагом вышел Денвер. Амстердам не стала пропускать следующую очередь, лишь на мгновение заколебавшись при мысли о том, что, наверное, стоило бы убрать учиненный бунтовщиками беспорядок, но, остановившись взглядом на разбитых ампулах, передумала, остановленная внезапным тягостным озарением. А после углубилась в недра Монетного двора, выискивая тот угол, где оставила кое-что из прихваченных на задание вещей. Свою следующую цель она нашла во вновь облюбованном той кабинете. Да, Берлин открыто заявил о своем возвращении и принятии всех возложенных на него прежде титулов и обязанностей и, вероятно, уже прикидывал, каким бы образом насолить в ближайшем будущем Токио и ее пособникам, когда девушка вошла и осторожно, предварительно проверив, что оба крыла коридора пустовали, прикрыла за собой дверь. По его лицу пробежала легкая рябь удивления, с которой он, впрочем, справился спустя пару секунд, а потому безразлично наблюдал за тем, как Анхела, перешагивая протянутые по полу кабели и телефонные провода, приблизилась к его столу, распахнула верхнюю часть алого комбинезона и, вытащив из-за его полы небольшую пластиковую емкость вроде тех, что использовались в медицине для сбора и транспортировки биологических веществ в целях анализа, заполненную прозрачной жидкостью, поставила ее на участок поверхности, не занятый бумагами и аппаратурой, а затем хмуро, без вступления заговорила, переходя сразу к делу: — Аналог ретроксила. Возможно, эффект будет не таким длительным, зато зона воздействия не менее широкая, — Берлин безмолвствовал, точно ожидая продолжения. — Не знаю, сколько у тебя осталось после того, как Токио подпортила твой запас, но лишнее не помешает. — В кабинете опять воцарилось неуютное молчание. Слышалось лишь негромкое, но довольно раздражающее тиканье часов и редкие всплески, производимыми рыбками в прозрачной воде расположенного на одной из полок стеллажа аквариума. В сочетании с их действовавшей на нервы симфонией изучающий взгляд Берлина давил, словно вынуждая говорить дальше, заполнить тишину. И, тем не менее, Амстердам не произнесла ни звука, ощущая всколыхнувшееся в душе упрямство, заодно с которым дала о себе знать теперь уже дважды уязвленная гордость. — Ты же понимаешь, что у нас ничего не получится, — не получив дальнейших объяснений, наконец произнес мужчина, после чего чуть прищурился. — Так зачем стараешься? — Анхела, идя наперекор его ожиданиям, отрицательно покачала головой, ни капли не смутившись, а потом, отбросив со лба упавшую на него темную прядь, неожиданно прямо и уверенно посмотрела ему в глаза. И в этом взгляде он нашел нечто нехарактерное — женщины никогда не взирали на него с подобными эмоциями, так, будто знали недоступную ему тайну и жалели его за невежество. Именно жалели, а не сочувствовали — столь оскорбительно, обидно для него. — Не льсти себе, — голос девушки был по-прежнему тверд и невыразителен. — Я вовсе не рассчитываю на твое расположение. — Ее собеседник скрестил руки на груди, хотел сделать шаг вперед, но почему-то передумал, теперь смотря на Амстердам исподлобья, недоверчиво и отчужденно. А та тихо хмыкнула, растянула губы в горькой полуусмешке и бросила короткую, непонятную ему и заключительную в данном диалоге фразу, только и всего: — Это другое. — Знаешь, Профессор, меня порой поражают человеческие преданность и щедрость, — спустя некоторое время, уже после благополучного возвращения Токио в Монетный двор, когда ситуация относительно стабилизировалась и Судьба позволила участникам ограбления перевести дыхание перед новым испытанием в их жизни, произнесет Берлин, убедившись, что поблизости нет никого, кто мог бы подслушать, а после перескажет Серхио их с Анхелой разговор и задаст по-настоящему заинтриговавший его вопрос, на который он, будучи игроком, человеком азартным, возжелал найти ответ. — Зачем она это сделала? Как думаешь? — Пообещай, что она не узнает об источнике твоих сведений… Нет, подожди, — его собеседник, откинувшись на спинку кресла за несколько десятков километров от него, на старом складе, устало потер переносицу и потянулся за новым бумажным квадратиком, уже придумав, какую фигуру из него можно сложить, — пообещай, что не станешь использовать эту информацию против нее. Даешь слово? Хорошо. Тебе ведь известно, кто она, верно? Анхела Гарсия, нетитулованный эксперт в области химии и своего рода Робин Гуд, попавшийся на нелегальном модернизировании формул дорогих лекарств и продаже их не менее эффективно действующих аналогов тем, кто не способен позволить себе оригинальные препараты, но главное, человек, который может сгенерировать едва ли не любое вещество — в том числе психотропное — по заданным параметрам или обрывкам формул, а теперь взявший себе позывной в честь города, который, невзирая на новое именование страны и прочие старания властей, по-прежнему ассоциируется с наркотиками, преступностью и проституцией. Ах да, и с тюльпанами, конечно же. Как я мог забыть… — Не заговаривай мне зубы, брат, — Андрес усмехнулся и постарался поддеть собеседника, по-мальчишески взять его на слабо. — Если не знаешь, в чем дело, так и скажи. Не стоит впустую приправлять повествование обильным количеством сентиментальности. Согласно установленным правилам, наши звонки должны быть короткими. — Болезнь Паркинсона — явление, к несчастью, распространенное, — вздохнул в ответ Профессор. — По статистике ей подвержен почти каждый семнадцатый житель Земли, пересекший сорокалетний рубеж. Возможно, ты сочтешь то, что я сейчас скажу, еще более сентиментальным, нежели история безответной влюбленности, но факт остается фактом. Наша Амстердам в свое время не смогла помочь собственному отцу. Она бросила семью, переехала в Мадрид, будучи не в доверительных отношениях с родственниками, поэтому не знала ничего о его здоровье и, помогая другим, оставалась в неведении до последних месяцев, когда уже вряд ли можно было чем-то помочь… Что же касается правил, Берлин, то вы оба нарушили их, как, впрочем, и все мы. Не знаю, почему и как Анхела оказалась в твоей комнате в том охотничьем домике, но, кажется, она успела покопаться в твоих вещах, пока ты спал. Она жаловалась мне на бессонницу, когда мы с ней столкнулись одной ночью в классе, так что ответ прост. Она могла заметить у тебя какие-то признаки болезни и впоследствии отыскать лекарство и заинтересоваться им, если не забрать на опознание. В ее заказах, помимо одобренных мною веществ, использованных на благо операции, были и другие — она даже во время подготовки старалась повторить формулу. Нет, не вздыхай так скорбно, Андрес, ты вовсе не грустишь о случившемся. Все мы допускаем ошибки и, тем более, не храним принимаемые препараты в подручных сейфах. А прикроватные тумбочки знают о нас непозволительно много. — В таком случае твою рекомендуется вовсе держать на замке, — улыбнулся Берлин, а после, заслышав шаги в коридоре, торопливо добавил: — Как и мою дверь, чем я так опрометчиво пренебрег ввиду недавних событий. — Понял тебя, — кивнул головой незримый Серхио Маркина. — Удачного дня, Андрес, вернее, его остатка. И, пожалуйста, будь лояльнее к остальным, ибо мы все находимся в трудном положении сейчас, и… К Анхеле тоже. То, что она делает для тебя, не означает ее безоговорочную поддержку. Для нее это скорее дело принципа… Дело чести.