Без слез

      Олег привык не вмешиваться в Сережины планы. Он знает, что Разумовский — гениальный стратег, что у него всегда есть план, но после Венеции Олег не может расслабиться и довериться, как доверял с детства. Приходится подключать голову, приходится следить, чтобы Сережа не наломал дров, чтобы он остался его Сережей, безо всяких крылатых и мрачных тварей.       Так что сейчас Олег бдит. Слушает. Вода в ванной журчит. Сережа не издает звуков.       Олег устал просыпаться от кошмаров, где Сережа перерезает себе горло. Устал бояться за него, за себя, за них, за мир. В детдоме решали за них — было легче. В Сирии было еще проще: бей, стреляй, убивай. От твоих решений мир не рухнет. Ты пешка на доске, ты просто функция — а в реальном мире оказалось, что все сложнее. Оказалось, если Сережу не спасать, он сам себя не вытащит.       — Ты там как? — Олег стучит в дверь костяшками, голос немного сипит. — Сереж?       — Заходи, — отзываются изнутри едва слышно, и Олег входит. Вся ванная заполнена паром, Сережа сидит красный, как рак, весь в пене, с мокрыми рыжими патлами, и голубые глазищи смотрят сквозь Олега безумно-бездумно.       Олег стягивает футболку и садится на бортик ванны. Сережу колотит дрожь, несмотря на температуру воды, и Олег протягивает руку, мол, уцепись. Сережа мельком глядит на шрамы от пуль и закрывает лицо руками.       — Эй, эй... — бормочет Олег, — сюда смотри. На меня. Серый.       Свободной рукой гладит Разумовского по щеке и заправляет ему прядь волос за ухо.       — Олег, — тихо бормочет Сережа. — Ты меня простил?       Олег нихрена не простил. Простишь такое. Погибла невинная девушка. Погибли другие люди. Он тоже должен был погибнуть. Но и ненавидеть Сережу он не может: глупо ненавидеть того, у кого вместо сознания была каша из личностей. Он бы придушил каждую субличность, но только внутрь мозгов не проберешься.       — Не молчи, пожалуйста, а то мне начинает казаться, что тебя тут нет, — рука Сережи сжимает его ладонь чуть сильнее. — Больно говорить?       — Уже нет, не больно, — Олег хмурится. Слова прощения не идут. — Можно к тебе?       — О, этого давно не было, — глаза у Сережи аж загораются от предвкушения (хорошо, что в фигуральном смысле!), он поводит плечами, двигается в воде. Олег отворачивается, стягивает с себя одежду, с громким бульканьем пристраивается сзади. Вода чуть выплескивается из ванны, но ему плевать, пока Сережа удачно лежит на его члене, в воде это совсем не больно, и...       Разумовский расслабляется. Просто падает ему на здоровое плечо и прижимается разгоряченным телом. Его больше не трясет, только руки заходятся в вечном треморе — побочка от таблеток.       Олег прижимает губы к его уху, проводит языком по разгоряченной коже.       От Сережи пахнет мятной пеной для ванны. Сережа делает себе усы и бороду, как у Деда Мороза — взрослеть в такие моменты он не хочет. Волков то сжимает руки на бедрах Разумовского, то гладит по всему телу.       — Помыть тебе голову? — шепчет Олег бережно, Сережу на руках баюкая. — Давай подстригу потом, они уже до задницы.       — Хочу максимально коротко, — заверяет его Сережа и подает любимый детский шампунь "Без слез". — Надоели до смерти.       Он садится, и Олег принимается за дело. Он бы хотел вымыть голову Сережи изнутри, выгнать оттуда всю грязь и тревогу, но может лишь перебирать теплые пряди, лишь массировать кожу и слушать томные вздохи. Сережа ластится, как большой тигр, а потом, весь пенный и всклокоченный, оборачивается и целует: первый раз за очень много лет, первый раз с возвращения. Сережа весь ему подставляется, будто жаждет ласки, любви, всего на свете, и Олег целует его везде, Олегу самому очень жарко, и тело пульсирует от желания. Сережа целует его шрамы, и мир Олега взрывается. Дрожащей рукой он приспускает воду, другой ласкает Сережу.       — Не оставляй больше меня одного, — просит Разумовский, и голос у него жалобный и подорванный. — Я буду хорошим.       Олег почти рычит, вводя пальцы в Сережу, из-за чего тот сладко стонет, как заправская шлюха.       — Ну давай, — командует Олег, когда Разумовский уже не просто возбужден, а всерьез заведен, — покажи мне, какой ты хороший.       Сережа берет в рот беспрекословно, сосет отлично, и Олегу много не надо, ему ничего не надо, он кончает слишком быстро, у него аж сердце чуть не выскакивает, и он выдыхает со стоном дурацкое "Сереееж". Тот нетерпеливо принимается за себя сам, пока Олег не в силах собраться воедино, но сворачивает сексуальную деятельность сравнительно быстро и немного разочарованно. Олег включает душ. У него в голове блаженная пустота, пока струи воды смывают пот, пену и сперму. Сережу почти вырубает сидя, и Волков помогает ему: до конца смывает шампунь, наносит бальзам, выждав немного, смывает и его.       Завернутый в полотенце, Сережа похож на вороненка. Олег берет его на руки и уносит к себе под бок.       Никаких больше подвалов.       — Ты зачем меня на край положил? — бормочет Сережа сквозь сон, — чтобы пришел волчок и укусил за бочок?       — Дурак, — Волков укутывает его покрепче в одеяло, — я-то приду, но там и укусить не за что...       Сережа счастливо улыбается и затихает, засыпая.       Олег связывает ему руки и вырубается следом.