Счастье в горе

Молод, слеп, глуп и наивен этот парень. Всё радостно и гудел: "Глядиш-шь! Ш-то наш-шёл!". Его рука, подвижная и в расцвете сил, под навесом темени ловко просочилась под серый кожаный плащ. О подобной роскоши мечтали все: бандиты, сталкеры и даже богатые наёмники. Невзирая на богатство такое прикрытие нередко рвалось, отчего опытные старались зашивать их закладками иль вовсе покупали новый. Этот же чист как святое небо. Первые лучи солнце пронзив грозные тучи отразились на нём. В мои очи ударили новые краски: светлые, зелёный и оранжевый. Меж зелёным комбенизоном и плащом что-то выбило искру, яркую и светлую. От боли парень прикрыл глаза, но мои как от взгляда медузы Гаргоны застыли на безумно красивом творении мастера. Круглый как мяч, лёгок на взор подобно перу павлина и всё стремиться ввысь, к светлому солнцу. Даже то, природное и родное, не казалось мне настолько ярким. Парень с лёгкой ухмылкой, скрытой мерзким намордником, стал отбивать ритм парада пальцами по штуке. Я потерял связь с реальностью, всё поплыло... Горы мусора, парень, артефакт менялись, искажались и сладко твердили: "Ты, ты, сюда, сюда!". Каждое слово стало ножом по чистому сердцу, острым и угрожающим. Рука, во цепях мести, стала вести свою игру. То сяк, то так — летала по внезапному во сказочном мире холсту перед мною. Яркие краски стали красными, белыми и чудными. Не видя ни горя, ни слёз она ходила дальше, по своей душе. Тело шло по потоку времени, не сходя ни на шаг с пути. Чем дальше ты был — тем ближе к тому месту, откуда она тебя несла. Взор отдалился, сжав в горький комок все чудеса. Глаза я открыл в лучах радости, вглядываясь в чудесное небо с не скрытой чуждой улыбкой. Облака, серых красок, шли по порядку вперёд, с приказа: "Марш!". Места подле парада занимали яркие лучи — командование, а всюду гулял не покорный белый свет — обидчивый люд, радостные и без горя. Наслаждались бело-чёрные силуэты своим страхом и ненавистью, хваля то, против чего они встали. Вмиг вскочив я хотел поделиться с парнем прекрасными ощущениями, но увидел лишь его холодное тело. Шея знакомого оказалась алой, с сжатыми на ней кистями рук мертвеца. Белые испуганные глаза смотрели ввысь. Мои пальцы левой рукой нащупали холодный предмет, когда правой — тот шар, тёплый и игривый. Она умоляла сохранить её в прежнем состоянии. Несчастную тащат, хотят продать словно предмет для украшения. Каждый артефакт — доля души умершего, его частичка. Бремя боли от времени растёт, когда аномалия вносит свои спокойствия под видом родной отчизны. Сталкеры выносят их на муки, где спокойствие является расколом, а воздух — едким газом. Тихий голосок раздора пел: "Спаси меня, мне холодно и голодно...". Так прекрасно, неторопливо и грациозно. В реальность я вернулся слишком поздно, оказавшись перед палачом и с судьёй в руках, чьи интересы обманчивы. Перед мною стояли сталкеры в куртках, с оружием в руках, кои стволы были направлены в мою сторону. Высокий, старый и с садиной на бороде отбил командным голосом, давший тот "Марш!": "Не хочешь молвить, и не надо...". Грохоты, острая боль в груди. Я почувствовал боль парня при смерти, его кару за предательство. Отчего она пошла? От попытки спасти артефакт? Кара шла от смутной злобы, отнюдь не чистого сердца. Артефакт — это и есть он, прошлый. И так раз за разом, то же место, пелена перед глазами. Аль не она? Его лик довольный? Сызнова гибну и его в могилу забираю. Заперт, и голос странный, женский, может не он это вовсе? Обман? Так чей? Девицы? Какой, чьих кровей? И вспоминаю холст, как рисовал, лик, каша в одном. Вижу связь, "Марш!", парад и расстрел. Война... Не тут я помер, отнюдь. Слишком они похожи, сознание врёт. Девица то, тоже лжёт. Она - моё сознание. Так кто тот незнакомый парень? Точно, отражение разума... Вспомнил, осмыслил, и сызнова забуду, появиться искра прошлого и погибну.