Тише, Чунмён, тише

— Господин директор, это документы, в которых вы должны поставить свою подпись. Я собрал сразу все, чтобы не тревожить вас по мелочам. Не беспокойтесь, я уже детально изучил все и убедился, что ошибки отсутствуют. Могу ли я еще чем-то помочь? Ким Чонин не может назвать Ким Чунмёна своей единственной отрадой в этой череде рабочих будней. Конечно, нет. — Отлично, положи на край стола, сейчас закончу с планом и подпишу. Когда их нужно отправить? Но это очень близко к правде. Чунмен — мальчик смышленый, спокойный, рассудительный. И абсолютно незаменимый. Казалось, он знает про их партнеров и клиентов больше, чем сам Чонин, при этом ещё успевает собирать документы, договариваться о встречах и делать Чонину кофе, когда его кипящий мозг совсем уж отказывался соображать. Кстати, про кофе. — Кофе. Двойной американо. Сегодня задерживаешься? А еще… Он задерживается. Иногда. На ужин. И это до безумия нравится — хотелось бы верить, что им обоим. Мён поднимает руку и слегка приподнимает рукав делового костюма, глядя на наручные часы. Его смена подходила к концу, но по нему было видно, что уходить он не собирается. — Да, я задержусь. Мне нужно закончить… дела. Сейчас схожу за кофе. Чунмен уже собирается было выйти из кабинета начальника, как… — Поужинаешь со мной? — негромко спрашивает Чонин, чудом удерживаясь от того, чтобы погладить Чунмена по обтянутому тканью стильных серых брюк бедру. В конце концов, стеклянная стена кабинета начальника, мягко говоря, мало подходит для того, чтобы за ней это творилось. А опускать для этого жалюзи… Лучше уж подождать, пока офис опустеет. — Я останусь на ужин, если хотите, директор. Заказать еду сюда? — Если сам этого хочешь, — мягко улыбается секретарю Чонин, через мгновение снова надевая на себя маску непроницаемого начальника Кима. — Закажи. Ко мне домой. Ты ведь зайдешь? Чунмен чувствует, как пересыхают от предвкушения губы. — Конечно, господин директор.

***

Дома у Чонина они оказываются быстро и до одури привычно — можно подумать, что живут тут вместе. Всё настолько чётко и выверенно, что даже стейки с овощами Чунмен заказал аккурат к времени их прибытия. Всё чётко и по минутам. Идеальный секретарь. — Тебе нужно в душ? — интересуется Чонин, доставая из узкого стенного шкафа бокалы для вина и тарелки. Чунмен раскладывает на столе приборы и идёт за штопором — молча и послушно. — Разве что ополоснуться. Я готов, господин директор. Вино Чонин открывает с негромким хлопком и тут же разливает по бокалам. Осталось только дать ему пару минут подышать. — Готов? — усмехается Чонин, откидываясь на спинку кресла и крутит в пальцах ножку бокала, — Интересно. — На мне даже нет белья, — легко признается Чунмён, и Чонин почти давится воздухом — и тут же топит удивление в глотке вина. Это уже интереснее. — И как тебе? — почти мурлычет Чонин, справившись с секундным удивлением. — Удобно? Или просто нравится думать, что я в любой момент могу развернуть тебя спиной и трахнуть? — Удобно, — с достоинством отмечает Чунмен, садясь в кресло напротив Чонина и до одури медленно и плавно закидывая ногу на ногу. Чонин внимательно следит за тем, как брюки чуть сильнее натягиваются на бедрах Чунмена, как он машинально поддергивает брючину у колена, и старается не думать о том, как, наверное, хорошо в этом кресле выглядит чужая задница. Благо, подлокотники её от взора Чонина закрывают. — А ещё я вижу, что вам нравится думать, что вы в любой момент можете развернуть меня спиной и трахнуть. Разве не так, господин Ким? — Так, — кивает Чонин, чувствуя, как легонько тянет внизу живота. Возбуждение накатывает медленно и плавно, и Чонин смакует его, как вино. — Приятного аппетита, Чунмён. Его секретарь усмехается и вежливо наклоняет голову в ответном жесте. — Мне нравится ощущение свободы, — подает голос Чунмен минуты через полторы.- Нравится испытывать легкое возбуждение из-за такого маленького нарушения правил. Нравится бояться возбудиться слишком сильно, ведь тогда моё возбуждение будет значительно сложнее скрыть. Чонин поднимает на него глаза. — Хочешь поговорить о том, как ты ходишь по моему офису без белья, Ким Чунмен? — А вы — нет? — улыбается Чунмён, пригубив вина, и облизывает губы. — Мне казалось, вас заинтересовала эта тема. — Хочу, — легко признаётся Чонин, педантично отрезая себе кусочек стейка. — Меня очень интересует, что ты чувствуешь. И очень интересует, как я буду удерживаться от того, чтобы разорвать твои брюки по шву на заднице, зная, что там такой шикарный доступ. — Придется сдержаться, господин Ким. — Даже если я куплю тебе новые брюки? — Даже если. Чонин увлеченно усмехается. — Ты же понимаешь, что я теперь точно захочу трахнуть тебя прямо в офисе, раз… провидение располагает? — насмешливо интересуется Чонин, закидывая в рот последний кусочек стейка. Ему горячо — от лёгкого алкоголя, от предвкушения, от возбуждения, и это ощущение безумно нравится. — Это не очень удобно. Зато если захотите взять у меня в рот — будет куда удобнее. — Чунмён усмехается, прекрасно зная, что в минете Чонин не силён. Не откажет, если Чунмён попросит, но не более того. — Впрочем, я бы тоже хотел попробовать. Как насчёт явиться в офис без белья, господин Ким? — Я подумаю, — уклончиво отвечает Чонин, мысленно потирая руки. У него есть одна отличная идея… Минимум одна. Которую он обязательно реализует чуть позже. — Но согласен, брюки и отсутствие белья — не так перспективно, как хотелось бы. Даже жаль, что ты не носишь юбки, Ким Чунмен. — Я не школьница из манхвы, чтобы носить юбки, господин Ким. — Ничего страшного. Я и не люблю школьниц из манхвы. Хотя есть у них кое-что… интересное. Я бы попробовал это на тебе. Глаза Чунмена заинтересованно блестят, а сам секретарь сыто облизывается. — Мне понравится? — Нет. И да. Увидишь.

***

— Нет. Н… Точно нет. Чунмён хмурится и качает головой. Да, он заслужил как минимум выговор — в конце концов, он просто забыл про эту встречу с поставщиком, поставил в неудобное положение всех и подвёл лично Чонина, и за это надо бы штрафовать, а то и увольнять, но такое… — Секретарь Ким, это не предложение, — чеканит Чонин, подвигая к Чунмену небольшую плоскую коробку. — Я очень недоволен произошедшим вчера днём. Господин Сон — важный человек, и это была серьёзная промашка с твоей стороны. Или ты предпочтёшь крупный штраф? Чунмён облизывает губы и смотрит на тонкие стринги из чёрного кружева, лежащие перед ним в аккуратной коробочке — маленькие и отчётливо женские. Рядом лежит довольно крупная пробка с надёжным фиксатором. — Завтра наденешь это на работу. Это не просьба. Чунмён облизывает губы. Это немного пугающе, немного унизительно… Но куда больше — возбуждающе. — Да, господин Ким.

***

*** Чонин медленно тлел от возбуждения весь день. Чунмён — хороший мальчик, прекрасно понимает свои косяки и несет за них ответственность. И послушно присылает утром фото в тех самых трусиках, что Чонин вчера ему подарил. И с той самой пробкой. И Чонин жадно разглядывал фото, буквально облизывал взглядом то, как тонкое кружево обтягивает мошонку Чунмена, то, как над резинкой сверху видна головка не помещающегося в трусики члена. Чонин доволен. Еще более довольным Чонин стал позже, когда увидел, как Чунмёну… Неудобно. Как он жался и ёрзал в своем кресле. И как умывался в туалете ледяной водой несколько раз за день. Прекрасно. Чонин наслаждается каждой минутой. Каждой фантазией о том, что сейчас у Чунмена в штанах. Учитывая, что его пиджак застёгнут, а щеки на два тона краснее, чем обычно — Чунмёну очень… Неспокойно. И Чонин не собирается облегчать ему участь даже тогда, когда добрая половина офиса уже расходится по домам после рабочего дня, а ещё половина — собирается. — Чунмён, принеси мне кофе, — распоряжается Чонин по стационарному телефону и откладывает в сторону очередной подписанный договор. И тапает по небольшой кнопке на лежащем на столе пульте. Кнопке, закрывающей жалюзи на прозрачной стене его кабинета. Чунмён входит в кабинет через шесть с половиной минут — обычно справляется за пять, и замечать это для Чонина сладко и томно. Да и сам Чунмён… Сладкий. Держится изо всех сил. Идеальный секретарь. — Ваш кофе, господин Ким. Что-нибудь ещё? — голос Чунмена даже не дрожит. Если бы Чонин не знал его, решил бы, что он просто немного приболел или устал. Только вот Чонин Чунмёна знает. И прекрасно знает, как выглядит состояние, в котором он готов на всё ради опустошающего оргазма. — Да. Чонин откидывается на спинку кресла, наблюдая за своим секретарём. — Ничего не хочешь мне сказать? Глаза Чунмена выразительно блестят. О, он наверняка многое хочет сказать, например, что Чонин извращенец и просто мудак, но говорит ровным и точно поставленным голосом только одно: — Трахните меня, господин Ким. Чонин только этого и ждёт. Его мясистые губы расползаются в хищной ухмылке, а сам Чонин встаёт, притягивая Чунмена ближе и собственнически сжимая пальцы на чужом бедре — под тихое и захлебывающееся оханье. Чонин целует Чунмена — сначала просто касается его губ, а затем раздвигает языком чужие губы и жадно вылизывает рот своего почти хнычущего от возбуждения секретаря. — Коленями на мой стол, — командует Чонин хрипло, отрываясь от чужого рта. Чунмён смотрит на него одуревшими, шальными от возбуждения глазами, и не сразу понимает, что Чонин от него хочет. — Сейчас же. Чунмён хрипло выдыхает и послушно забирается коленями на стол под тяжёлым, обжигающим взглядом Чонина. Выпрямляется в полный рост, смотрит на своего начальника, облизывается… — Покажись. Хочу посмотреть, что у тебя под брюками. Чунмён стонет и еле уловимо краснеет. Непослушными пальцами подцепляет пуговицу своих брюк — получается только со второго раза, потому что чёртовы руки мелко трясутся — и тянет вниз собачку молнии. В нём борются смущение и желание, и второе явно побеждает — потому как послушно и с каким облегчением он стягивает брюки до середины бедер. — Стой. Чонин жадно оглядывает сбившиеся и чуть влажные трусики, так мешающие Чунмену жить спокойно. Выглядит куда горячее, чем на фото — хотя бы потому, что сейчас Чунмён уже почти твёрдый, и тёмное кружево прикрывает ещё меньше. А уж то, как Чунмён скулит, стоит подцепить пальцем тонкую веревочку, проходящую между его ягодиц… — Боже… — хнычет он, цепляясь за свои же бедра, когда Чонин отпускает веревочку и она легонько шлепает Чунмён по ложбинке между ягодиц — прямо по фиксатору той самой анальной пробки. — Можешь звать меня просто Чонин. Или господин Ким, как вечно любишь повторять. — Господин Ким, хватит… издеваться… — Неужели? Я ведь только начал… — почти мурчит Чонин и уже грубее приказывает, — Опустись на четвереньки. Чунмён не решается спорить — мостится на четвереньки на узковатом для этого столе и молится, чтобы никто не вошёл. Да, почти все уже разошлись, а к вечеру на ковёр к Чонину никто под страхом смерти не приходит, тем более, когда жалюзи закрыты. Это обычно означает, что он занят важным делом — или ругает кого-то с глазу на глаз. Или раскладывает на столе своего секретаря — впрочем, в первый раз за всё время, и это… — А-ах! — Будь тише, Чунмён, — приказывает Чонин, снова проходясь пальцами по раскрытой для него ложбинке между ягодиц Чунмена, и снова подцепляет пальцами фиксатор пробки. Чунмён заливается краской и закусывает ткань пиджака на своём предплечье — и стонет уже куда тише, когда чёртова пробка наконец покидает его тело — чтобы тут же толкнуться обратно. — Что нужно сказать, Чунмен? Чонин загоняет пробку обратно у Чунмёна — только для того, чтобы тут же вытащить её обратно — всего лишь наполовину, и снова втолкнуть внутрь… — По… Пожалуйста… — Что? Чунмён почти хнычет, чувствуя, как его распирает изнутри пробкой — распирает приятно и уже почти привычно, но недостаточно. — Пожалуйста, тра… трахните меня… — Что? Пробка снова входит по самый фиксатор — и снова покидает его тело с влажным хлюпаньем, оставляя после себя ужасную, отвратительную пустоту. — Пожалуйста, трахните меня, господин Ким, — хриплым шепотом воет Чунмён, и наконец чувствует чужие горячие пальцы у своего ануса. Чонин дразнит, гладит припухшие края, на пробу входит самым кончиком пальца — и Чунмён выгибается в пояснице сильнее, показывая, как он готов и как хочет. — Тебе нельзя кончать, Чунмён. Пока я не разрешу. Понял меня? Чунмён чувствует, как выступают слёзы на глазах и чувствует, как же сильно жмут ему чёртовы кружевные трусы, которые Чонин, как настоящий садист, только чуть отодвинул в сторону. — Да, господин Ким. — Молодец. А в следующую секунду Чунмён чудом удерживается от крика. Потому что его припухшей дырочки касается что-то скользкое, упруго-тугое и сильное. Потому что Ким Чонин вталкивает в него свой язык, плотно прижимаясь губами к заднице, пока самыми кончиками пальцев проходится по обтягивающему мошонку кружеву трусиков, и это, чёрт возьми, просто пиздец. — Боже, — скулит Чунмён и жмурится. Он душит стоны в ткани пиджака, захлёбывается ими и чувствует, как остро чувствуется холод открывшейся влажной головкой члена — чёрт возьми, кажется, ещё немного — и он сможет кончить, даже не помогая себе руками. — Нельзя, — тихо, но уверенно звучит сзади, и Чунмён жмурится и жмётся. Каждый сдавленный стон для Чонина как мёд на уши — и он с садистским удовольствием обводит края готовой и влажной от смазки и его слюны дырочки по кругу, делает это медленно, а затем наращивает темп — и снова спешит проникнуть туда языком. Сперва он еле вмещался кончиком, но постепенно получалось проникать поглубже, и буквально трахать Чунмёна языком. — Господин Ким, умоляю… Чонин облизывается и чуть сильнее сжимает пальцами чужие ягодицы, любуясь на открытую, припухшую, влажную дырочку. — Да, Чунмён? — Трахните меня. — Ты провинился. Разве забыл? Чонин усмехается, поправляя на Чунмене трусики, а его секретарь готов выть и умолять, потому что ещё плотнее, ещё ярче, и ещё немного — и он не справится, но… — Нельзя. И Чунмён готов заплакать. Язык Чонина снова движется в нём быстро и неумолимо, в паху тянет, а с глаз срываются слёзы — чёрт побери, самые настоящие слёзы, горячие и невыносимые. — Пожалуйста… Пожалуйста… Он лопочет это без надежды на облегчение или милость Чонина, как вдруг слышит заветное и будоражащее: — Можно. Чунмён хнычет и сжимает пальцами столешницу так, что становится больно. Язык Чонина движется в нём жёстко и глубоко, и ему нужно всего несколько секунд, чтобы с сдавленным оханьем сжаться на чёртовом языке и кончить — позорно кончить от языка в своей заднице, запачкать тесные кружевные трусы и наверняка заляпать какой-нибудь из лежащих на столе договоров. Но это всё неважно, так неважно, что хочется смеяться, правда, получается только плакать — от унижения, облегчения и сумасшедшего удовольствия. — Ты как? — негромко спрашивает Чонин, помогая Чунмёну усесться на этот же многострадальный стол. — Х… Хорошо, — шмыгает носом Чунмён, когда Чонин мягко целует его скулу — там, где проходит тонкий след от сорвавшейся слезинки. — Правда, всё хорошо, очень хорошо… — Вот и отлично, — хищно ухмыляется Чонин, — тогда, может быть, поможешь мне? Он берет Чунмёна за запястье и кладет его ладонь на свою ширинку. Под тканью брюк чувствуется горячее напряжение, и Чунмён машинально облизывает губы и поднимает глаза на чужое лицо. Чонин смотрит в ответ с огнём и восхищением в глазах, и Чунмён прекрасно понимает, что Чонин видит. Чонин видит его, залюбленного и заплаканного, сидящим на своём столе, влажной задницей прямо на очередной папке с документами, в испачканных спермой кружевных трусах и помятом пиджаке, и… И всё ещё хочет его. Всё ещё считает его изумительным. — Конечно, — хрипло выдыхает Чунмён, сползая со стола и толкая Чонина в кресло, чтобы удобнее было встать перед ним на колени. — Конечно, помогу.