Озеро 징구 (чиньгу)

Повествование от лица Тэхена После смерти матери меня и сестру взял к себе дядя Мустафа. Помню дни одиночества, состояние страшной беззащитности, которое охватило меня. Один, один на свете. И никому не нужен, никому не дорог! Я ходил сам не свой и тихонько плакал, прячась от людей, но недаром же поется: Осиротевший козленок Не помнит ни горя, ни боли. Сперва поскучает немного, Потом убегает в поле. Исцелило меня озеро 징구 (Чиньгу). Здесь я подхожу к одной из самых светлых страниц моих воспоминаний. «징구» по-корейски значит «друг». И действительно, оно было нам милым, испытанным другом - это тихое, точно круглое, как голубое блюдце, озеро, поросшее по берегам высоким камышом и кустарниками. На его северной стороне возвышался небольшой холм, а на холме ютилось старое заброшенное кладбище. Туда мы часто бегали посмотреть могилу самого Чонга. Да, да! Оказывается, был такой человек и умер он пятидесяти лет от роду в 1862 году. Об этом сообщала узорная китайская надпись на плите. Кем он был, этот безвестный, окрестивший озеро своим именем? Кто и за какие заслуги воздвиг ему этот памятник? Сохранились ли в живых его родственники и где они сейчас ? На эти вопросы никто не мог ответить даже приблизительно. Да и не приходили они нам тогда в голову. Озеро в окружности имело версты три: все примыкающие к нему холмы и овраги, низины и просто луга порастали сочной высокой травой. Ее тоже выжигали каждую весну, а летом она поднималась с новой силой. Как хорош был вид на озеро и на эти луга с высоты холма! Взглянешь, и кажется, что тихо колышутся рядом два озера - одно серое, металлически блестящее, ровное-ровное, тихое-тихое, а рядом с ним другое - зеленое, осыпанное золотистой пылью и похожее на оперение чудесной птицы. С южной стороны озера мы с моими друзьями Хосоком и Чимином поили лошадей. Там дно твердое, песчаное. Лошади стояли на нем, как на каменной глыбе. И такая в этом месте была чистая да прозрачная вода, что видно, как плывет над водой нырнувшая утка, а уронишь монету - и она лежит на дне, как в хрусталь в том ларце. Вдоль западного берега Чиньгу тянется длинный широкий овраг. Весной он полон до краев рыжей пенистой водой, в ней плавают прошлогодняя листва, щепа, различный древесный мусор, а летом овраг зарастает, как верблюжья грива, высокой - по грудь  - травой. Даже в самые засушливые годы в этом овраге можно накосить и вывезти несколько возов сена. Но особенно нравилось ребятам то, что нигде нельзя было набрать столько дикого лука и земляники, как здесь. А ведь дикий лук - чуть ли не единственная приправа к мясу и лапше в старой, всем забытой деревушке. Созревает он уже к концу мая. К тому времени его перья вымахивают, а луковица делается, пожалуй, не меньше кулака. Созревшим считался тот лук, перья которого начинали темнеть с концов, а на стрелках появлялись сизые бутоны. Мы ели этот лук без хлеба и соли - и каким вкусным он нам тогда казался! Земляника созревала много позднее, искать ее в высокой и густой траве было нелегко, приходилось либо ползать на четвереньках, присматриваясь к каждому кустику, либо целый день ходить, не разгибаясь, но все же мы приносили домой полные ведра. Очень странно и почти необычно выглядели эти ягоды, выросшие в непроглядно густой траве. Они были длинные, крупные (с полмизинца), то янтарно-желтого, то почти совсем белого цвета. Но, как бы они ни выглядели, уплетали мы их с величайшей охотой, и, право, это было единственное лакомство, которое я имел за всю мою семилетнюю жизнь. Заготовлялись ягоды и впрок. Для этого их сначала варили в больших кастрюлях, а потом получившуюся кашицу раскатывали на доске и выставляли на солнце. Получалась пастила. Было еще и третье лакомство - сладкий корень. Он рос в самом озере, и достать его было не так-то просто. Мы любили озеро. Когда всходило солнце, все начинало петь, стрекотать. Заливаться на разные голоса, прыгать, летать, искать пищу. Мы были полными и, нужно сказать, нерачительными хозяевами всего окружающего нас мира.