не теряй меня никогда

      Остывший рамён смотрит из глубокой тарелки ярким и неестественно круглым глазом желтка. Рядом — пара запечатанных деревянных палочек для еды, телефон, который в секунде от того, чтобы быть разряженным, и груда разорванных на мелкие кусочки бумажных салфеток. Не обращая внимания на лапшу, Джисон тянется, чтобы взять ещё одну: ему необходимо чем-то занять руки, чтобы сохранить присутствие духа и не разрыдаться прямо посреди битком набитого ресторанчика.       Ты знал, что так получится. Ты знал, что всегда нуждался в нём сильнее, чем он в тебе. Изнутри начинает бить мелкая дрожь — плохой знак. Ты знал, что он уже смирился. На этой мысли бумага разрывается с особой силой.       — Джисон…       Из размышлений, таких же цепких и смертоносных, как зыбучие пески, его вырывает мягкий голос Хёнджина. До этого момента он сидел напротив, лишь безмолвно подавая салфетки на растерзание друга, но, видимо, пришло время вмешаться.       Красивое, словно кукольное, лицо искажено тревогой:       — Джисон-и, давай уйдём.       — Нет, — да, давай. Они могут покинуть это место — будь у него хоть малейший контроль над собственным телом, он бы подскочил и унёс ноги прямо в эту же самую секунду — и, если Джисону так захочется, больше никогда сюда не приходить. Хёнджин проводит его до дома, всю дорогу потратив на бесплодные попытки утешить, крепко обнимет перед самым подъездом и уйдёт, взяв детсадовское обещание больше не переживать и не плакать.       А потом Джисон останется наедине со своими мыслями в темноте квартиры, которая каждым своим квадратным метром, каждой щербинкой на старом зеркале в прихожей, каждой пружинкой продавленного дивана будет напоминать о его отсутствии.       Об отсутствии Минхо.       Минхо, который в три часа ночи нашёл объявление о сдаче крохотной однушки недалеко от центра, арендная плата за которую наконец-то вписывалась в их скромный бюджет, и по этому поводу разбудил крепко спящего Джисона — настолько его переполняла радость. Джисон прекрасно помнит, как сияли в полумраке его большие красивущие глаза, как он сыпал словами и планами, готовый тотчас слезть с шеи слишком доброго Чанбина, который позволил им перекантоваться у него на неопределённый срок, как торопливо осыпал сонное лицо самыми нежными поцелуями и обещаниями, что теперь у них точно всё будет хорошо.       Минхо, который выбрал занавески на кухню («Хочу, чтобы у нас было много солнца» — «А меня уже недостаточно, хён?») и собрал привезённую из «Икеи» книжную полку, матерясь сквозь зубы на каждый неподходящий шурупчик и, кажется, выучив буклет с инструкцией наизусть. Джисон тогда сидел где-то поодаль, бездумно шелестел страницами одного из рассыпанных по всему полу томов и бросал на то и дело треплющего волосы от стресса парня влюблённые взгляды.       Минхо, который предложил через годик-другой взять кошку из приюта, ведь душа просит, а по ночам прижимал к себе крепко-крепко, запуская руки под растянутую домашнюю футболку, и шептал в шею горячими губами признания в любви, от которых Джисона размазывало прямо как в первый раз.       Минхо, который вдруг стал задерживаться на работе допоздна, а выходные проводить, вперившись в монитор и свои эти совершенно непонятные Джисону таблицы и графики. Последний, может, и не знал всех этих финансовых штук, которые приносили его любимому человеку столько неприятностей, но зато знал его самого, так что старался не мельтешить лишний раз перед глазами, быть полезным, но не досаждающим, заботиться и всеми силами показывать, что он тут, рядом, и никаким тяготам этого не изменить.       Минхо, который одним холодным осенним вечером усадил его на табуретку на кухне, налил им обоим чай, а на десерт предложил серьёзное «нужно поговорить». Кровь тогда заледенела в жилах, но на утвердительный кивок сил хватило.       Минхо, который получил внушительную премию и охапку благодарностей от начальника. Минхо, которому предложили повышение за бесчисленные дни и ночи, отпаханные на благо компании. Минхо, который выгорел дотла, обуглился внутри весь как выжженная до самого основания спичка. Минхо, который, кажется, больше ничего не чувствовал — в том числе, к Джисону.       Минхо, который съехал на следующий же вечер, беспорядочно распихав вещи по картонным коробкам и добросовестно оставив свою часть оплаты, хотя на календаре было только пятое число. Джисон помнит, как размеренно и чересчур спокойно закрылась входная дверь, а щелчок замка ещё долго звенел в ушах. Он тогда дня три просто лежал и пялился в потолок, чуть не заработав себе обезвоживание, голодный обморок и увольнение, если бы не Хёнджин — бывший одногруппник и нынешний коллега, который буквально собрал Джисона по кусочкам и сделал так, чтобы каждый вздох переставал отдаваться резкой болью где-то за рёбрами.       Джисон смотрит остекленевшими глазами мимо Хёнджина: за столиком у окна сидит Минхо. На нём красивое пальто в клетку, а чуть осветлённые волосы уложены совсем не так, как раньше, но открытый лоб привлекает больше внимания к ярким чертам лица и словно делает весь образ приветливее. На столе тарелка такая же, как перед Джисоном, напротив — незнакомец, которому подозрительно хорошо удаётся рассмешить своего собеседника. Ведущиеся вокруг разговоры вполголоса позволяют услышать звонкий смех с очаровательным придыханием сразу после, а хорошее освещение над каждым столом — увидеть, как порозовели щёки, которые Джисон когда-то покрывал поцелуями по поводу и без. Между ними полупустая бутылка соджу и две стопки — остаётся только гадать, в чём причина горящего румянца: алкоголь или тот, с кем он его распивает.       — Можно счёт? — взметнувшаяся вверх рука Хёнджина привлекает внимание обслуживающей их до этого девушки с бейджиком на слегка помятой белой блузке, что протирает соседний столик, и заставляет Джисона вздрогнуть от неожиданности. Оцепенение спадает, но отвести глаза вовремя не удаётся: жест друга притягивает взгляд того, от одного присутствия которого болезненно сводит все внутренности.       Одними губами, покрасневшими от острой лапши и любимого тинта (Джисон до сих пор наизусть помнит марку и номер тона), Минхо произносит его имя.       Джисон срывается со стула и выбегает наружу, игнорируя оклики Хёнджина.

☁

      Сыро и слякотно. Грязь вперемешку с остатками дневного ливня хлюпает под подошвой ботинок, ветер то и дело норовит побольнее ударить по лицу и забраться под воротник куртки, а от огромной мигающей неоновой вывески на здании впереди начинают болеть глаза.       Хотя, быть может, это от слёз, хлынувших, как только оказался на улице, с такой силой, словно дамбу прорвало.       Ноги подкашиваются будто до этого пробежал целый марафон, но Джисон упрямо продолжает идти — сам не зная, куда. Он так старательно возводил свой хрупкий уязвимый мирок без него, столько усилий приложил, чтобы ослепительно острая боль от одного только имени мало-помалу превратилась в тупую и ноющую, не настолько живую — и чего ради? Для достижения какой именно цели он ночами метался по подушкам в холодном поту, скуля и захлёбываясь слезами, ища одними руками в темноте родное тёплое тело и не находя его? Чтобы всё треснуло по швам, рухнуло до самого основания, растаяло как песочный замок, бессильный перед мощью и неотвратимостью прилива? Его глаза всё такие же невозможные, самые пьянящие, до сих пор любимые до одури — и что прикажете теперь с этим делать?       Глотка пылает от быстрой ходьбы, временами переходящей в бег, словно опрокинул стакан бензина — осталось бросить зажжённую спичку, и больно уже не будет никогда.       Чья-то сильная рука сжимает запястье, заставляя резко остановиться, и Джисон в секунде от того, чтобы свалиться на мокрый холодный асфальт, но его ловят, вовремя подхватывая за плечи.       — Хёнджин, отвали, я не хочу–       — Хан-и.       В детстве во время грозы взрослые постоянно говорили закрыть окно, несли какой-то бред про шаровую молнию. Джисон тогда беззаботно смеялся над нахмуренными родительскими лицами и однажды даже специально оставил всё в спальне нараспашку, за что потом получил по шее от отца и как никогда строгий выговор от матери. Ему ещё попадались статьи о людях, переживших удар молнии, но он никогда особо не задумывался, что это могут быть за ощущения такие, и, тем более, не предполагал, что ему доведётся испытать нечто подобное.       Ровно до этого момента.       Мягкое, тихое, нежное «Хан-и» взрывается белёсыми вспышками во всём теле; перед глазами всё плывёт, уши заложены, каждое нервное окончание отзывается болезненным всполохом. Чужие руки обвивают плечи и не отпускают, а ладони такие горячие, что, кажется, вот-вот прожгут джинсовку. Он плачет навзрыд, сам того не осознавая, и, когда ощущает шероховатые подушечки пальцев на пылающих щеках, тщетно пытающиеся стереть всё прибывающие слёзы, ревёт ещё сильнее.       — Я-я… Мин-Минхо… я… я так… — слова сбиваются в неразборчивую кашу из звуков и слогов, но ему необходимо сказать, необходимо донести, необходимо дать знать, иначе сердце точно разорвётся. Рука с плеч на секунду пропадает и материализуется на голове, ласково приглаживая взъерошенные волосы, а губы в сантиметре от его лица отчаянно прижимаются к виску.       — Я знаю, Хан-и, я знаю, — прерывистое дыхание обжигает кожу; Джисон хватается за воротник чужого пальто и стискивает до побелевших костяшек. — Я тоже.       Мимо проезжает машина, шурша шинами по асфальту. Джисон чувствует, как его аккуратно подхватывают за подбородок и чуть приподнимают — трепетно, словно он весь из стекла и фарфора, рассыпется от малейшего неверного движения.       — Хан-и, я такой идиот, — голос Минхо надломленный и слабый, и от этого становится ещё больнее. Джисон обхватывает знакомый изгиб шеи дрожащими руками и подаётся вперёд, выдыхая в губы:       — Я не могу без тебя, — всхлип. — Не оставляй меня больше, пожалуйста.       — Ни за что.