Последний Питер Пен

      Гнилые доски заскрипели и расползлись под тяжестью сапогов. Каблук берцев отбивал две четверти, и Чанёль шарахался начала каждого такта, настолько оно было выразительно и преисполнено злобы. Пол тихонько трещал, и топот обрушивал с потолка давнишнюю пыль. У запыленного стекла кружила и билась наружу жирная чёрная муха.       Чанёль смущённо опустил глаза, семеня следом и боясь своим шарканьем сбить хёна с ритма. Он сутулился и сжимал плечи, насколько это возможно; отпрыгивал от каждого угла, где его плечо или неловкая рука могли выбить какую-нибудь вещицу, но неуклюжими изворотами создавал только большую опасность.       «Шаг хёна оттого тяжёл, что я такой неповоротливый», — рассуждал он, совсем не думая о внезапности своего визита. Пытаясь стать меньше и ловчее, он волочился или лавировал и рассматривал спину хёна. Едва он усмирял, если не умножал, свою некультяпистость.       Со временем он примерился. Случилось это, когда он таки посшибал несколько вещиц. От волнения не чувствуя ног под собою, он насупился и шёл в раздумьях. Ему не пристало хмуриться, но он знал, какое хмурое, должно быть, лицо его хёна. Он не заметил, как при этой мысли вскипела кровь и он в один шаг поравнялся с ним, и теперь шёл подле него, держа свою руку на его плече, все ещё пребывая в каком-то забытье. Так они и шли, пока пятый в его голове ноктюрн Шопена под пульсацию две четверти не оборвался неожиданной ферматой.       Такт не окончен. Чанёль замер в полушаге, все ещё прибывая где-то в недрах фантазий. Забившийся в лёгкие сладкий сосновый дым унёс его куда-то на задворки сознания, и покидал он эти милые грёзы теперь с большой неохотой. Он огорченно вздохнул. Видение растаяло, и опять перед его глазами потолок с ветхими стенами и чёрная макушка. В камине догорали сосновые сучья. Хён зажёг торшер. Впав в замешательство, только что разбуженный Чанёль с сонливой ленивостью соображал, где музыкальный класс.       Молодой человек развернулся к нему лицом, снял фетровую шляпу, отряхнул ее от пыли и нацепил на гвоздь с той пренебрежительностью, которая была присуща его отцу. Чанёль уловил оный жест, и это маленькое сходство заныло в нём тупой болью. Ни одна мышца на лице юного хозяина дома не дрогнула. Глядя холодно и сам как-будто пребывая не здесь, он опустился в кресло и пригласил Чанёля к столу.       Они сидели молча. Чанёль не замечал напряжения между ними, пока его пальцы сотый раз обегали деревянный подлокотник на манеру Шопена. Тёмные глаза сидевшего в полной задумчивости юноши, с выражением сдержанной заинтересованности или полного равнодушия изучали движения его руки. И пускай под ней не было клавиш, он угадал, что это за ноктюрн.       — Бэкхён-хён, когда мы… — первым было решился Чанёль.       — Ты не должен был приходить снова, — поморщившись, прервал он. — И я больше не собираюсь заниматься с тобой музицированием. Понимай как хочешь.       Чанёль взглянул на него и ничего не ответил. Лицо хёна было болезненное, взгляд брезгливый и надменный, но мутный и тревожный. С чеканной и несколько манерной учтивостью, характерной для всех его движений, хён кивнул, едва ни одними глазами, провожающими его из этого дома. Он ни перед кем не гнул шею.       Пак сокрушенно посмотрел на него, ища в нём голос сожаления, но тот спокойным и неподвижным взором встретил его растерянный взгляд, и бледные губы его слабо улыбнулись, придавая лицу нотки лёгкого недоумения и артистичности. Он щурился или иронично вскидывал брови каждый раз, когда Чанёль хотел провернуть что-то такое. Даже если его сценарий прерывал приступ кашля, он никогда не выходил из роли. Над Чанёлем смеялись. В который раз хён удавливал все попытки, взывающие к его слабому нутру, неукротимой волей, находившей выход даже из такого тела, как это.       Но несмотря на всё проявленное хладнокровие, Чанёль знал истинное положение дел своего любовника, и хён знал о его осведомленности, но слишком они оба любили театр, который вдвоём разыгрывали в стенах этого дома.       — Я не мог не придти, — смущенно изрёк Чанёль.       Бэкхён не разомкнул губ и не проявил никакой заинтересованности, не изменяя прохладных, безразличных глаз. И вся эта флегматичность все более сеяла между ними вражду и вызывала у Пака чувство неловкости и отвращения.       — Я до смерти устал и не рассчитываю, что ты надолго задержишься.       Чанёль напрягся, ощущая, как голод мучит и сушит его, но всем своим видом попытался не выдать этого. Гнёздышко любовника — не лучшая ли обитель, к которой он мог бежать? Почему этот чёрт пытается прогнать его? Даже сейчас! Он раскрыл рот, готовый открыть хёну все свои проблемы, но не решился.       — Оставь меня и уходи, — Бэкхён тем временем не смотрел в его сторону, вынимая занозы из пальцев. В камине тлели последние дрова, вероятно, нарубленные лишь за сегодня.       — Я промокну и кончу свою жизнь так же жалко, как ты, хён, если ты прямо сейчас выпрешь меня за дверь, — с жаром возразил Чанёль.       — Когда это ты жаловался на здоровье? — рассмеялся Бэкхён в своей ещё более отталкивающей манере. — Уверен, ты будешь как огурчик, даже если вышвырнуть тебя в разгар снежной бури. Тебя напугал дождик? — с издевкой в голосе проговорил он и следом добавил тоном, не терпящим возражений: — Возьми зонт и не заявляйся сюда больше.       Поняв, что хён ему не уступит, Чанёль несказанно разозлился. На себя, из-за того, что допустил случиться тому, отчего теперь приходилось искать помощи, и на Бэкхёна, который будто только и хотел, что увеличить пропасть между ними.       — Прежде чем свалиться с недугом, я дождусь дня, когда ты и до туалета без меня не дойдёшь, придурок! — рассвирепел от обиды Чанёль. — Тогда посмотрим, станешь ли ты гордо писаться под себя или позовёшь меня на помощь!       Бэкхён встретил его слова с той же непоколебимостью, с какой встречал любую его выходку. Он облокотился на спинку кресла и выжидающе уставился, когда тот скроется.       Чанёль побагровел и вскочил с места, готовый то ли уйти, то ли опрокинуть стол от безысходности. Ему на глаза попались фолианты, выстроенные в высокую пирамиду на соседнем табурете, и он хотел было выместить свою бесконечную обиду на чёртовой макулатуре, которая, если переживёт его гнев, то станет не более чем топливом для дьявольского дома!       Бэкхён смягчился при виде этого, и на лице его появилась усмешка, теперь больше похожая на улыбку. Он поймал руку Чанёля, усмиряя его пылкий нрав нежностью, которой тот так редко удостаивался. Всё в ней было лишено естественности и простоты.       Бэкхён вышел из-за стола. Чанёль помнил, какие у хёна сильные руки, и здоровье ничуть этой силы не отняло. В том, как его опустили в кресло, из ласкового был разве что взгляд. Чанёль с досадой размял плечо, и уже в следующий миг был задвинут шатким столом. Тот врезался краями в подлокотники, и теперь вся эта конструкция напоминала стульчик для кормления.       — Ну-ну, — Бэкхён с грохотом опустил руки на стол, пресекая попытки Чанёля освободиться из мебельного плена. — Я тронут, — он посмотрел в его растерянное, злобное лицо, едва сдерживаясь, чтобы не надрать Паку уши или не расхохотаться. — Ты слишком взволнован, Чанёль. Не стыдно тебе быть столь живым при столь мёртвом женихе? — парень победно проследил за сменой эмоций на поникшем лице. — Ну, взбунтуйся, закричи на меня, затопай ногами. Ну? Начинай истерику… Это место давно не знает сцен, что ты устраиваешь.       Бэкхён отошёл от стола, убедившись, что Чанёль хоть и пыхтит, но не намерен ничего предпринимать. Хён сложил руки на груди и ещё долго смотрел на него, пока тот потел то ли под накрывшим его гневом, то ли под взглядом хёна и не решался поднять глаза выше военной сорочки. Почему он в ней даже дома? Чанёль нахмурился, догадываясь до одной мысли.       «Тебе не в чем ходить?» — на пробу проговорил он в своей голове и тяжёло вздохнул, понимая, к каким последствиям приведёт его вопрос. Нет, лучше совсем не спрашивать.       Повисла тишина, уже совсем родная в этих местах. Чанёль за своей подавленностью и попытками усмирить пыл, совсем забыл о присутствии кого-то ещё, хоть и ощущал чьё-то холодящее молчание.       — Бренди? — негромко предложил Бэкхён, с минуту слушая охи и вздохи и не понимая их природу. — Выглядишь совсем не важно. Не смей говорить, что это я тебя замучал, — проронил он с сочувствием, которого Пак от него не ожидал. Это заставило его поднять голову и встретиться всё с тем же, лишённым чувств, лицом.       Через несколько минут Бэкхён вернулся с бутылкой бренди, двумя стаканами и пепельницей. Было удивительно обнаружить в этом списке последний предмет обихода. Сколько Чанёль помнил, они оба предпочитали пепельнице лакированное покрытие стола.       Закусок не было, но никто не жаловался. Они разлили поровну, и Чанёль опрокинул пару стаканов. Минуя час в полном молчании, Пак с пьяной смелостью стал вглядываться в знакомые черты. Лицо это не было подвластно изменениям ни времени, ни эмоций. Какое же оно до подлости статичное! Он сжал в руке пустой стакан, не сводя глаз с ласковых черт и подавляя порыв разбить его об стену и вызвать хотя бы испуг на этом мраморном личике, чтобы в его широко распахнутых глазах заиграли страх и ненависть. Сколько раз они это проходили, никогда Бэкхён не давал Чанёлю получить то, чего он пытался добиться таким образом.       И всё же, не был он так пьян, чтобы затевать скандал и в этот раз. Теперь у него не осталось времени исправлять новые ошибки. Он равнодушно поставил стакан, не питая к этому предмету более никакого интереса, и уставился на крышку стола. Он знал, что Бэкхён сейчас смотрит на него, и чувствовал на себе леденящий взгляд. Наслаждался ли в тот момент отчаянием Чанёля Бэкхён?       — Ты бледен. Не пей больше, — хён убрал всё со стола на пол, и свой нетронутый стакан поставил туда же, оставив им лишь мятую пачку папирос. Из них половина оказались сырыми.       — Я куплю тебе новую, — с этими словами Пак швырнул пачку к остальной посуде и вынул из кармана бумагу и табак. — Пока завернём это.       Они занялись этим делом вместе, как это было раньше, и, когда кончилась бумага, хён принёс газету. Они получили ностальгическую радость, пускай мнимую и совсем недолгую. Чанёль поднял глаза на руки, пока ещё совсем розовенькие и ловкие, а затем и на лицо. Бэкхён, сразу почувствовав, встретил его взгляд своим. Остаток вечера они провели за непринуждённой беседой, не переросшей ни во что большее. Чанёль едва решался на полушутливые комплименты, так как не решался на прямые. Но и от них хён уводил разговор; сам же изредка легко флиртовал, чтобы Пак не заскучал окончательно.       Красивое лицо, тронутое болезненной мукой, могло растрогать Чанёля больше, чем растрогало уже, будь оно доброжелательным. Но его ранимой душе оно выказывало лишь презрение, скрытое притворною маской.       Ему вспомнился свет керосиновой лампы, локти, сложенные на крышке рояля, склонённое над нотными листами сосредоточенное лицо и чёрная прядь, выбившаяся из-за уха. Он поправил прядку, мечтая лишь о том, чтобы она вновь выбилась, а он вновь поправил её.       «Чанёль, Шопен! — радостно объявил голос. — Этот мой любимый!», — из кипы раскиданных по роялю бумаг показался Пятый ноктюрн.       «Не уверен, — засомневался Чанёль, разглядывая ноты, совсем отличающиеся от тех, что пишутся для гитары. — Сыграй мне, я подберу на слух».       «Нет, Чанёль. Оставь гитару, — он встретил воодушевленный, ласковый взгляд. Руки потянули его к центру зала, а в ушах зазвенел яркий, когда-то любимый смех. — Сядь за рояль, я всему тебя научу».       Чанёль побледнел. Как приятен был ему призрак тех счастливых дней. Он едва заметно дёрнулся, заметив, что снова снимает зубами кожу вокруг ногтей. Тряхнув рукой, он поискал глазами салфетки, и, не найдя, засунул палец обратно в рот.       Приведение из прошлого снова нарисовалось ему, и он даже подумал, что его счастье за ним, стоит прямо позади него. Но, обернувшись, Чанёль обнаружил лишь Бэкхёна, который принёс собакам ведро каши.       — Ты всё ещё держишь псарню.       — Не досаждай мне больше, чем уже досадил, — еле слышно проговорил Бэкхён. Голос его сорвался на хрип, и он сделал вид, будто закашлялся. — Выпусти, как только доедят. Поводок им в этом глухом лесу ни к чему.       Хёна окружила свора щенят, круглых, как бочки, и позже показались две большие овчарки, и все поочереди стали зарываться мордами в кашу.       — Рауль…       — Умер в прошлом месяце, — оборвал Бэкхён и пнул крайнюю овчарку, чтобы она не сожрала всю еду. — Загрызли волки. Мне нечем было ему помочь, — холодно заключил он, будто не знал, чей был этот пёс.       Чанёль промолчал. Он c ненавистью разглядывал предметы каминной полки и слушал, как чавкают и рычат друг на друга псы. Лунный свет теснился в мутных стёклах, покрытых пылью и паутиной; по стенам ползла никогда неизменная плесень.       Пак не заметил, как по залу прошёл сквозняк и тихо закрылась дверь.       Не меньше часа он сидел в полном забытье, улетевший куда-то далеко от земных непотребств. Это часто происходило с ним, но в последнее время по-особенному часто. Но только одно он не мог хоть на время выкинуть из головы. Этим одним для него был Бэкхён, и Бэкхён вернул его в чувство раньше, чем наступило утро. Чанёль вспомнил о его отсутствии.       Прежде чем отправиться бродить в стенах этого дома и искать его, он воспользовался случаем, перетащил свою большую сумку к свету и стал вынимать вещь за вещью, выбирая не самую широкую одежду. Когда половина гардероба была отобрана, он в спешке сложил её в шкаф, боясь быть пойманным за этим преступлением. Если Бэкхён все-таки выпрет его, то вряд ли станет понапрасну сохранять гордость в его отсутствие и игнорировать чистую одежду.       Чанёль, как ему было сказано, выпустил собак на задний двор.       Закончив со всем, он пошёл на поиски. Не так часто он бывает здесь, чтобы Бэкхён прятался от него по углам. Вот уж чего не хватало! Он обошёл комнаты второго и первого этажей, и его плутания, в конце концов, привели его на веранду.       Его встретил синий, промёрзлый воздух и стоявший в нём запах дождевой сырости. У стены облокотился Бэкхён. С раскрасневшимися от холода щеками он посвистывал и изредка пошмыгивал, не сводя глаз с видневшихся в дали пасмурного неба вершин холмов. Чанёль закрыл дверь в дом и пристроился рядышком у стены, заранее вспоминая, была ли в доме вода и где стоял чайник. Наверняка этот тупица сложил его к остальному хламу за ненадобностью.       Они стояли молча, дыша озоном, просыревшей землей и мокрыми еловыми жердями. Воздух был наполнен тяжёлыми, ухающими об крышу бухами, густым шорохом и застлан тонкой синей дымкой.       — Мы меняемся, Чанёль, — вдруг заговорил Бэкхён, своей неожиданностью спугнув любимое Паком видение и вызвав у него этим тяжкий вздох. — И любовь наша меняется.       Чанёль обернулся, припоминая, не оставил ли он в доме хёна романы Ричардсона. Иначе откуда взяться сентиментальности в этой заледенелой душе?       — Ты называешь это любовью? — едва не прорычал Чанёль. — То, что ты делаешь со мной, любовь, по-твоему? Не должно ли всё меняться к лучшему, раз это она?       — Ты всё тот же наглый студент! — рассмеялся Бэкхён, и смех этот вовсе не искал светлого отклика в душе Чанёля, он заставлял сжаться его сердце. — Такой же дерзкий и наивный. Совсем не изменился.       Они снова на какое-то время замолчали.       — Ты прав. Неужели только я меняюсь? — он повернулся к Чанёлю, улыбнувшись так, как улыбнулся бы светлый призрак его воспоминаний. Пак молчал, его смиренные грустью глаза смотрели на приникшую к нему стройную фигуру, выглядящую вполне здоровой. — Как это грустно, Чанёль, меняться одному. — Улыбка не сходила с его губ, и Пак, искушенный рассмотреть её, все же пригнулся к его лицу и прочёл утешение в его, надо думать, бесчеловечных глазах.       — Я много размышлял о нашей судьбе. Мне было чем занять себя в месяцы твоего отсутствия, — с тихой гордостью и немного с печалью произнёс Бэкхён и отвернулся в сторону. — Удивительно, что я занимал свои мысли такими вещами. Тобой… Ни за что! Нет, не тобой! — злобно залепетал он, вдруг поняв, что это ранит его гордость. — Я думал о том, что тебе лучше уйти, Чанёль. Но не надейся, что если я допускал эту мысль, то я допущу наш разрыв! Всё, что я могу, это держать тебя на расстоянии, и всё же. Как долго ты сам собираешь возиться со мной? Как жаль, что ты не мой раб, и мне приходится считаться с тобой! Неимоверно жаль! Я не могу сделать тебя навечно мне обязанным. Но как долго, Чанёль, ты будешь молиться разрушенному храму? Ты продолжаешь приходить ко мне! Чьи надежды ты тешишь? Мои или свои?       Чанёль совсем притих, не находя слов. Не часто хён бывает многословен и никогда он не бывает откровенен.       — Я помню тебя совсем молодым, — продолжил он, не прощая Чанёлю секундных заминок. — И каким живым ты был, и мы были, я тоже помню. Но это ушло. Я остужаю твою жизнь. Всё изменилось. Скоро и я изменюсь.       — И что ты сделаешь? Обновишь цвет волос? — не удержался от колкостей Чанёль, хотя голос его дрожал. — Давай, я хочу увидеть малиновый!       Бэкхён проигнорировал его огрызания и, скрестив руки, в надутом одиночестве продолжил созерцать вздёрнутую дымкой кривую линию холмов.       Нельзя сказать точно, сколько прошло времени после того, как оба приняли обет молчания. Бэкхён уже не замечал никого рядом, полностью погруженный в мысли, как не замечал мышиной возни где-то со стороны Чанёля.       — Хён, ты не изменишься один! — вдруг загромыхал голос.       Бэкхён подскочил на месте от леденящего шею прикосновения. Чужая рука сжимала его затылок, и мешала любому сопротивлению.       — Придурок, какое значение ты придал моим словам? — пробухтел Бэкхён, с удивлением увидав обращённое на него слёзное лицо. — Похоронное? — он тыркнул Пака локтем. — Иди в комнату, Чанёль. Ты испортил мне настроение. Боже, ты невозможный! — закипел он и всё-таки загнал Чанёля в дом.       Бэкхён вошёл следом, обождав с десяток минут. Он снял пальто и вынул с кармана сырые папиросы. Ещё одна испорченная пачка. И в самом деле, зачем он вышел на улицу? Какой глупый разговор. Он стоял в раздумьях — ему казалось, что нужно было сделать что-то ещё. С улицы все ещё доносились перепевы сверчков и цикад, шорох мокрой листвы и суета собак, и ранее сырое утро наполнило душу Бэкхёна печалью, похожим на дурное предзнаменование. «Только проклятой хандры мне не хватало».       Он постоял немного в молчании и пошел в спальню.