Хорошо тебе?

Щека, в которую уткнулся Оливер, пока его, разморенного алкоголем и теплом, несли на руках на второй этаж, была гладко выбрита. От нее веяло свежим ароматом одеколона, смутно знакомым бальзамом после бритья и невероятно привлекательным, казалось бы, давно позабытым природным феромоном. Оливер не удержался — невесомо мазнул губами в скулу, чувствуя, как отнимаются ноги и глухо стучит сердце. Ей богу, будто совсем зеленый омежка, вновь очутившийся в школе и впервые осознавший свои чувства. Руки, удерживающие его, напряглись, и он уже зажмурился, ожидая поцелуя, как его аккуратно опустили на кровать и, едва касаясь сухими, немного холодными пальцами, убрали челку с глаз. В темноте ночного Бронкса, освещаемого лишь несколькими неразбитыми фонарями, лицо Дика невозможно было разглядеть, но отчего-то Оливер знал, что сейчас на него смотрят с такой неизбывной нежностью, с которой не смотрел никто и никогда. — Мяу. Оливер пьяно сморгнул наваждение и повернул голову, чувствуя, как потолок над ним ходит вертепом. — Где я? — спросил он полушепотом. — Китти, присмотри. Я сейчас Арена принесу. — Привет, — ребенок прижался к нему бочком и закинул ручку на живот, шепча. — Чтобы не упал. Оливер бы рассмеялся, если даже с закрытыми глазами не чувствовал бы себя плывущим в лодке посреди шторма. Ему хотелось переждать момент острого приступа тошноты, дождаться Дика и снова поцеловать его, потому что это было единственным, чего он так отчаянно желал в тот момент, но стоило ему прислушаться к размеренному сопению Китти и кота, как он тут же провалился в сон. И ни то, как Дик перенес Арена, ни то, как его самого укутали в одеяло, ни то, как поцеловали в горящий лоб, он не увидел и не почувствовал.

***

Стефан жил в самом престижном районе Манхеттена в съемной квартире — суд запретил обоим супругам использовать имущество, которое можно было отнести к общему, а свою квартиру, полученную в дар от родителей, он, как истинный житель Нью-Йорка, сдавал. Дик поздоровался кивком головы с охраной, расписался в журнале и дал себя сфотографировать. — Он не в настроении, — шепнул ему цветной охранник, передавая одноразовый ключ для лифта. Вот, купил пару раз кофе и теперь всегда в курсе передвижений босса. Кому-то бывшие военные в службе безопасности требуются, а кого-то мозгами и собственной харизмой пользоваться научили. — Спасибо, — одними губами поблагодарил он и уверенно зашагал к лифту, на ходу проверяя не звонил ли кто. Что ж, пустой экран уведомлений не раздражал и не пугал. Трое омег, самые близкие для него в принципе люди на свете, дрыхли без задних ног на одной постели и вряд ли могли что-либо ужасное учудить. Можно, конечно, задуматься о неожиданно загоревшейся проводке, о не выключенном электрическом чайнике, о том, как Китти увидит последствия ночного бдения с алкоголем наперевес, но встреча со Стефаном перетягивала на себя все внимание. Что сказать? Как оправдаться? Как найти слова, которые он точно поймет? Или, может, выложить всю правду, забрать Китти и переехать в Чикаго? А Оливер? А что — Оливер? Вновь он думает о том, чего быть не может. Пару раз хорошо, без агрессии пообщались, так он уши и развесил. От тревожных мыслей его отвлекли разъезжающиеся двери и единственная включенная в гостиной лампочка. — Приехал, — констатировал Стефан, сидя под торшером и потягивая что-то из бокала. Выглядел он паршиво, но Дик привык. Развод сильно на нем сказался и от былого запала уничтожить Микки, раздавить его и выбросить на помойку не осталось ни следа. — Удобно, — показал большим пальцем назад на двери лифта Верано. — Сразу, хоп, и ты в пентхаусе… Стефан улыбнулся, мол, нахал, и вновь сделал глоток. Судя по цвету, то ли виски, то ли коньяк. Пьян он был основательно, поэтому надежда на конструктивный диалог в Дике умерла на корню. — Звал? — Нет, просто фотки скинул. Подумал, — Стефан кивком головы указал на диван перед собой, — знакомые лица. Оливер… — он подцепил одну из бумажек, разбросанных по журнальному столику, — Инверн! Оливер. Инверн. Дик. Верано. Учились вместе в старшей школе Палм-Спрингс, одной из лучших в Калифорнии… А потом разошлись. Дело мне не достали. Несовершеннолетние под семью печатями, — и оскалился. — Повезло. Не будь они друзьями, Верано бы сейчас уже вещи в Чикаго паковал, а так ему даже шанс отмыться предоставили. — Выпью? — Дик потянулся за граненным стаканом и плеснул себе немного, понюхав пробку. Отличный французский коньяк, Стефан херни на постном масле в своем доме практически не держал. — Ну ты и охуевшая мразь, — покачал головой альфа, наблюдая, как Верано расстегивает пальто, закидывает руку на спинку дивана и широко расставляет ноги, устраиваясь поудобнее. А что? Перед смертью не надышишься, а коньяк хороший. — Ты уволен. — Ок, — пожал плечами Дик, делая глоток. Вкусный зараза. — И ничего не скажешь? — А чего мне говорить? Спасибо, что не подаешь на меня заяву в ассоциацию и не добиваешься отзыва моей лицензии. Подойдет? Стефан приподнял брови. — А я так могу? — знал, что мог, и теперь играл комедию, вызывая на откровенность. — Можешь. Дать номерок? Записывай… — И ты ничего не хочешь мне объяснить? Хамсворд был руководителем, причем не просто так называемым среднестатистическим высшим менеджментом, нет, он был тем, кто решает, каким будет этот самый высший менеджмент. И если что-то шло не так, как он задумывал, Стефан требовал объяснений. Такая манера управления корпорациями импонировала Дику, в конце концов, этот альфа разбирался в причинах успеха или неудач любой своей затеи и любого макроэкономического тренда, но говорить о прошлом не хотелось. Не здесь, не так и не с этим человеком. — Не хочу. — М, — оскалился Стефан. — Ты прав. Тебя я не лишу лицензии, а вот… — Он тут причем? — оборвал резко Дик, и тень недовольства промелькнула на его лице. — Я вступил с ним в сговор. И первым я предложил… — Он согласился. — Стеф… — Мистер Хамсворд, — гневно поправил он, наклоняясь чуть вперед. — Я тебе верил. Я тебе, сука, блядь, доверился… Я тебя, тварь… — альфа закусил губы, подавив слова рыком и отводя глаза. — Выметайся, нахуй. Завтра Оливера Инверна, или Винтера, или, блядь, Верано — я не знаю, может, вы семейка мошенников… Завтра его лишат лицензии. — Ты не посмеешь. Это было совершенно не в духе Стефана — угрожать через кого-то, тем более в делах более личного характера, чем новое открытое месторождение нефти. — Посмею, — улыбнулся Хамсворд, улыбка змеей поползла по его красивому лицу. — Оставь его. — Я думаю, не стоит, — продолжал глумиться он, словно не замечая растерянного вида своего теперь уже бывшего адвоката. — Может, он прибежит плакаться к тебе? Ведь даже гребанный прокур… Дик дрался в своей жизни всего несколько раз, но всегда — за омег. Хорошо поставленный, почти профессиональный удар, несколько сот раз отработанный на массивном красном набивном мешке, пришелся Стефану в плечо, а не в скулу. Впрочем, не будь между ними злосчастного журнального столика, Дик бы попал в цель. — Ах, ты, блядь, мудак! — взревел Хамсворд, освободившись, с силой откинул его от себя и, испытывая омерзительное желание дать волю рукам, все же поддался настроению, налетая на него в ответ. Они стояли в темноте друг напротив друга и боролись. Кулаки их пухли от прилива крови, выворачивали пальто и свитер, рвали по швам одежду. Дик начал побеждать — освободил правую руку и с силой ударил в лицо. У Хамсворда носом хлынула кровь, спиной он снес висящую на стене картину, сшиб бедром подсвечник, хватаясь за комод, и еле удержался на ногах, вновь кидаясь вперед. — Блядь! Дик стиснул кулаки, зашевелил в бессильной ярости плечами и тотчас оттолкнул от себя не владеющего собой альфу. — Стефан! Прекрати. Удар пришелся сбоку, и Дик едва успел увернуться. Этого снести он уже не смог. Секунду глядел он на замершего в нескольких шагах Хамсворда, багровея в немой ярости, а затем сшиб его с ног, наваливаясь сверху и осыпая ударами. — Хочешь подраться? — Слезь с меня, ублюдок! — Получай, мразина! — Сукин ты сын! В ушах неожиданно зазвенело. Дик даже мотнуть головой не сумел, как очутился на спине и почувствовал новый удар, сильный, но не точный, бил бы он сам — сломал бы скулу. — Сука! — Тварь! — Гнида! — Мразь! Они то и дело менялись местами, катаясь по дорогому натуральному паркету и возясь на пушистом ковре, а когда выдохлись и почувствовали, что сорвали всю копившуюся внутри себя злость, легли рядом и, тяжело дыша, не сговариваясь, произнесли: — Выпить бы.

***

— М, хуево, брат, — констатировал Стефан, подпирая одну щеку кулаком, а ко второй прикладывая пакет быстрозамороженной гавайской смеси из морозильника. Лед они предусмотрительно использовать не стали — надо же разбавлять чем-то виски. — У тебя не лучше. — Ну, — философски протянул он. — Я тебя хотя бы засудить могу. Дик закатил глаза и попытался фыркнуть, но любое неверное движение отдавалось колющей болью в затылок. — Как узнал? — спросил он наконец, перехватывая поудобнее ледяной пакет брокколи. Они сидели в столовой, друг напротив друга и пытаясь сморгнуть плясавшие перед глазами разноцветные круги. — Камеры видеонаблюдения посмотрел. — Пиздишь. Я проверял, дом охраняется только сигнализацией, камеры ты отключил. Стефан прикрыл глаза, подушечкой пальца обводя по кромке бокал. — Подумал, что ощущение странное. Общаетесь так же, как мы с Микки. Попросил проследить. Прислали фотки, что вы встречаетесь в моем доме. Попросил нарыть еще. Прислали это. Пришлось запрашивать бэк-ап у приложения… Это даже легче, чем доступ к делам несовершеннолетних получить. Ну, — мимолетно усмехнулся он. — О чем пиздели? Как бы меня нагреть на миллиарды? Какая тебе в этом выгода? Ты ж из фир… — Хотели помирить вас. — …мы вылетишь… что? Помирить? Дик кивнул, опрокидывая в себя целый стакан виски. — Помирить? — глупо повторил Стефан. Он себе, поди, какие баснословные схематозы надумал, вообразил целый план по откату, нафантазировал, как его кровно заработанные деньги пытаются отнять и пустить по миру, а тут такое. — Меня с Микки? — Ага. — Зачем? — Чтоб я, блядь, из фирмы не вылетел. — И тебе эта твр… — Следи за языком, — Дик моментально зарычал, и альфа удивленно поднял бровь, вмиг его охватило веселье: — О, как. То есть тебе этот омега помогал? Так тебя любит? Шумно выдохнув, Верано положил немного оттаявший мокрый пакет брокколи на стол и, скрестив руки на груди, поглядел на Стефана. Не просто прямо посмотрел, а глаза в глаза уставился. — Мы выиграем суд по дележке имущества. Шансов проиграть просто нет. Все твои хуллиярды останутся с тобой. Ни цента Микки не достанется. Но мы не выиграем семейный суд по аборту, даже учитывая тот факт, что он подделал твою подпись, — Дик провел ладонью по растрепавшимся волосам. — Проблема в том, что ты поддерживаешь губернатора, который, в свою очередь, поддерживает демократов. А демократы, между прочим, поддерживают закон, разрешающий в двадцать, сука, первом веке, омегам самим решать, что делать со своим телом. И тут возникает вопрос, — он развел руками, — какого хуя, Стефан? Ты сам лижешь зад губернатору, а потом разворачиваешься и… — Следи за языком, — вернул ему Стефан. Впрочем, недовольным он, на первый взгляд, не выглядел. Но это только на первый. — Объяснишь свою позицию — сидеть на двух стульях разом? М? — Конечно. Деньги, — пожал плечами Стефан, словно объяснял простую истину школьнику. — Оборона страны нихуя мне не приносит. Вложи туда хоть триллион баксов, я не получу с этого ни цента. — Сказал человек, у которого двадцать три процента чистой прибыли после учета всех налогов приносят госзаказы, которые, — Дик ткнул пальцем в стол, — к слову, налогом не облагаются. — Это госзаказы на производство микрочипов, они… — Микрочипы есть, сука, в каждой блядской ракете. Даже в ядерной. Я тебе, блядь, не омега из бара, хватит меня за идиота держать. — Расходы на оборону — это расходы на обмундирование и исследования. Знаешь, что я делаю каждый, сука, год? Обновляю старье. Четыре года назад прибыль от госзаказов составляла двадцать семь процентов, и мне приходится увеличивать долю и наращивать объемы в других каналах, лишь бы покрыть уменьшающуюся долю… — Бедный, — сыронизировал Дик, и Хамсворд цокнул языком. — И что я распинаюсь? Тебе не понять. — Да, не понять. Ты любишь это конопатое чудище, — улыбнулся он беззлобно, давая понять, что на самом деле чудищем Микки не считает, — но готов его пустить на ленты в суде. Ты готов проиграть имущество, но просто по кирпичу разнесешь здание суда, если не выиграешь в деле по аборту. Ты поддерживаешь губернатора, зная, что он поддерживает Микки. При этом у тебя есть стройфирма, которая будет строить больницы и перинатальные центры, и есть фабрика по производству микрочипов. У тебя биполярное расстройство? Тебе дать номер психотерапевта? У меня, — Дик вымученно усмехнулся, — есть куча знакомых психотерапевтов. Беты, омеги, альфы — на любой, сука, вкус. Наступила полная, туго натянутая тишина, и в этом недобром молчании Стефан чуть внятно произнес: — Когда мне было тринадцать, у меня умер младший брат. Звенящий, страстный тембр его голоса, необычная интонация в нем заставили открывшего было рот Дика осечься, промолчать. — Об этом мало, кто знает. Микки вообще просто факт известен, — он покрутил в руках бокал. — Мне было тринадцать, а ему пять. Я любил его. Младший брат, долгожданный младший брат, омега. Я всегда хотел братика-омегу. Думал, буду защищать его от всех бед. Стефан, в первый раз немного смягчив лицо, улыбнулся, как не улыбался никогда до этого. Вымученно, тяжело, смаргивая подступившие неожиданные слезы, остро режущие глаза. — Мне его доверили на день. Сказали, что я за него ответственен. А сами уехали по магазинам. Мы играли во дворе, бегали, смеялись, я его обожал. Воспринимал даже в какой-то мере, как своего ребенка, — голос его дрогнул, надломился, и он, чтобы дать себе момент для возвращения контроля над собственными эмоциями, плеснул в бокал еще немного и залпом опрокинул, не жмурясь и не кривясь. — На мгновение. Дик, я клянусь, я отвернулся на мгновение, и он вылетел вслед за чьей-то соседской собакой… Знаешь, каково потерять ребенка? — Стефан, словно неожиданно развеселившись, улыбнулся. — Хуево, я тебе скажу. Если у тебя их двое, считай, что потерял обоих, потому что человек — эгоистичная мразь. Мои родители развелись. Девяносто процентов пар после такой трагедии разводятся. Говорят, только генетически подходящие вместе остаются. Ну, а мои точно не были генетически подходящими. Вот, — закивал он сам себе головой, — остался я с отцом-альфой. Считай… с незнакомцем. Может, винили меня. Может, не винили. Но больше у меня родителей не было. Дик молчал. Почему-то единственной мыслью, которую он смог сформулировать где-то внутри себя, было: «Хорошо, что Тео жив». Не сосчитать, сколько раз он желал ему смерти. В сердцах, в мыслях, на словах, но никогда — по-настоящему. И эта простая, казалось бы, самая естественная на свете мысль, что он все еще так же сильно, как в детстве, любит своего брата, раздавила его. Тео любви не заслуживал, а он его любил. Вопреки здравому смыслу. — И? — хрипло спросил Дик наконец, тяготясь молчанием. — Я поэтому не хочу детей. Это ответственность, которая мне не по силам. И Микки… пусть ненавидит, пусть ревет и стонет по своей загубленной жизни, но остается со мной. Приторный, зовущий запах донника, естественного феромона Стефана, ударил в ноздри, и Дик скривился. Хамсворд не контролировал свое тело, значит, был смертельно пьян, а его сердце, тронутое воспоминаниями, билось неровно. — Это лечится, — сказал Верано глухо. — У психотерапевта. — Я к мозгоправам ходил. Не помогло. — Значит не хотел, чтобы помогало. Или не к тем ходил. И… — сейчас или никогда, решил Дик. — Я думал, что это жизненная позиция. Ну, чайлдфри и прочее. Убеждение, взгляды, принципы, но ты готов выскоблить любимого человека из-за собственных страхов… Говорить такое пьяному и неуравновешенному альфе было опасно, и Дик знал, что по второму кругу драку не выдержит, даст себя побить, отделавшись малой кровью. Стефан глянул на него исподлобья. — И? Что теперь? — лающе вскричал он неожиданно, ударяя кулаком по столу. — Разве не сказано, что он должен быть со мной в горе и в радости? Идти ва-банк его никто не просил, но Дик решился. В конце концов, завтра его вышвырнут из фирмы к тому же с громким скандалом, поэтому терять ему было особо нечего: — А ты его клялся защищать. И в болезни, и в здравии. А сам решаешь ему аборт впаять. Охуенный муж. Будь я на месте Микки, нахуй, сбежал бы от тебя давным-давно. — О, как хорошо, что ты не Микки, — зверея, оскалился Стефан. — Да, хорошо, — Дик подначивал его. — Потому что муж у меня был бы — гандон. Он сумел увернуться от бокала, разбившегося о вытяжку позади него и отступить назад, хрустя ботинками по крошеву. Сам Хамсворд не двигался, замер, выжидая удобный момент. — Охуенный альфа. Ау, Стефан, — рассмеялся Дик. — Завтра ты можешь в аварию попасть. А может, какой-нибудь эко-активист тебя прирежет у здания твоего офиса. Все мы, сука, умрем. Мне жаль, — он положил ладонь на грудь, моментально убирая улыбку с лица и делаясь серьезным, — мне очень жаль. И тебе требуется помощь специалиста. Уж поверь, я знаю, что бывает, если это запустить. Как сейчас делаешь ты. Уже пиздец, Стефан! Оглянись! Микки уже нет. И он выиграет суд. И уедет в Канаду рожать, лишь бы ты до него не добрался. А ты останешься один. Понимаешь? Я вот понимаю. Я тоже остался один. Хорошо мне? Заебись, как хуево. — Что ты, блядь, понимаешь? — презрительно зашипел Стефан. — Я не иду на риск, если не уверен. С детьми никогда не будешь уверен. А я не хочу быть хуевым отцом, не хочу, если что-то случится, потерять Микки. Ты вообще как меня можешь понять, а? — О, — он предвкушающе облизнул губы. — Ты себе даже представить не сможешь, что никто, пожалуй, кроме меня, тебя не поймет. Слушай сюда…

***

Проснулся Оливер из-за того, что спать больше не мог. Он разлепил глаза, с необычайной четкостью вспоминая все произошедшее вечером, особенно свой невесомый поцелуй в чужую щеку, от которого вновь закрутило живот, и повернулся набок, тут же встречаясь взглядом с детскими глазами. Китти был красивым. Даже чересчур. Подрастет — Дик задолбается ухажеров с лестницы спускать. — Доброе утро, — прошептал омежка одними губами, тихо засмеявшись, когда из-под ворота его свитера выглянула мордочка кота. — Ты ему понравился, — Оливер, приподнявшись на локтях, почесал заспанное животное за ухом. — Мне он тоже, — Китти чмокнул кота в макушку и широко улыбнулся. — Арен, — хрипло позвал Оливер и прочистил горло. — Арен! Китти, как ему показалось, пнул того под одеялом. — А? Бля-я-я-я-я! Моя голова… — Не кричи, у самого раскалывается. — Сколько сейчас времени? — простонал Арен, растирая обеими ладонями заспанное, помятое лицо. — Почти двенадцать, — огласил Китти, обеими руками обнимая животинку на себе. — Су… Кхм. Плохо! — Арен резко сел на кровати и посмотрел на Оливера. — Скажи, что у тебя есть все для снятия макияжа и мне можно принять душ. — Да, пожалуйста, — махнул он рукой в сторону ванной. — Иди первым. У меня на сегодня все дела во второй половине. — Отлично. Твою мать! Как же фигово бухать в тридцать… — и пошатываясь, пытаясь прогнать темноту перед глазами и сохранить равновесие, Арен направился в ванную. Оливер только успел крикнуть ему вдогонку: — Зеленое полотенце на вешалке — чистое! Подозрительно, но это утро было настолько естественным, что ему на мгновение даже показалось, словно все происходящее — сон, мечта, почти прозрачная дымка иллюзии. И тем не менее ни довольный Китти, широко улыбающийся и не спускающий кота с рук, ни недовольный Арен с мокрым тюрбаном на голове, в спешке пытающийся размазать джем по хрустящему тосту как можно более толстым слоем, ни яркое, по-зимнему ослепительное солнце, ни свистящий чайник, ни горячий чай, ни поджаренный омлет с помидорами — ничего из этого не исчезало, стоило Оливеру моргнуть, а наоборот, наполнялось красками, едва заметными, но важными деталями. Вот Китти дрыгает ногами и поправляет челку за ухо, вот Арен недовольно возвращает на место сползающее полотенце и хмурится, облизывая липкие пальцы, вот солнечные лучи зайчиками прыгают по кушетке, рабочему столу, играются на полу, вот кот завороженно гипнотизирует кусочек красной рыбки, зажатый в пальчиках омежки, и аккуратно, дабы не поранить, пытается его отвоевать, не в силах сопротивляться искушению пожрать. — Не, ну отличный вчера коньяк был, у меня голова не болит после душа, — восхищался Арен. — Я прям оценил, — и добавил, словно страшась отказа. — Повторим? Оливер улыбнулся. — Конечно. Почему-то в их следующую встречу он верил, это не было проявлением обычной вежливости. — Кстати… — Арен вгрызся в бутерброд. — Чем занят в Рождество? Ну, не прям двадцать пятого. А двадцать третьего. — Ничем. А что случилось? — У меня выставка, — расправил плечи, красуясь, омега и покровительственно махнул рукой. — Приглашаю. Приходи. Плюс один. Бесплатный банкет, фуршет и прочая дребедень. Поверь, — он выпучил глаза, — будет офигенно. Мне пророчат успех. Поэтому приходи и завидуй. Усмехнувшись и кивнув, Оливер поймал себя на мысли, что они с Ареном всегда были не только одинакового типажа по внешности, но и сходились по характеру. И даже повзрослев, сохранили общие черты. А что самое странное — Дика он к нему не ревновал. На подкорке сознания понимал, что между ними хоть и особенные, но все же только дружеские отношения. Стоп. Ревновал? Оливер аж чуть чаем не подавился и поспешно затараторил: — Приду-приду. — Приходи, — даже как-то с вызовом поддержал Арен. — Я буду ждать. — А я? — подал голос Китти, больше занятый своей яичницей и творожком-десертом, нежели разговором взрослых. — Не, — мотнул головой омега. — Тебе, мелкий, там делать нечего. Хотя… — на мгновение Арен задумался, подперев щеку кулаком, но тут же выпрямился, нахмурившись. — Так. Стоп. А где Дик? Едва сдерживаясь, чтобы не залиться хохотом с растерянного лица омеги, Оливер, с трудом давя улыбку, произнес: — Я же говорил, он уехал к Стефану. Написал час назад, уже должен приехать с минуты на минуту. — А… — плечи Арена тут же опустились и сам он вновь вернулся к прерванным размышлениям. — Насчет детей я поговорю. Может, старше пяти лет сделаем, тогда у тебя там будут друзья. Ты же любишь играть с другими детьми? — Люблю! — усиленно закивал Китти. — Кстати, а как называется твой шампунь? Волосы после него шелковые. Давно такой искал. — Который в черной бутылке? — Не, фиолетовый такой. Где покупал? И этот смеситель тоже, нравится, когда от крана основного отделяется и... как шланг такой. Мне тридцать, пора любоваться более приземленными вещами. Дик застал их именно так: весело болтающих под чашечку чая о различных пустяках, бутиках и косметике. Оливеру безумно нравилось обсуждать новый глиттер, спорить о лучшем консилере и поносить новую коллекцию одежды масс-маркета, и он не чувствовал никаких угрызений совести. Пару раз его пытались пристыдить коллеги-юристы за слишком порой «несерьезный» взгляд на многие вещи, но если ему нравилась красная помада, если ему нравился яркий макияж, почему он не мог быть адвокатом? Или это очень по-омежьи, а значит что-то постыдное? Оливер никогда свои увлечения постыдными не считал и другим презрительно о них выражаться не разрешал. В школе, да, терпеливо и вежливо осаживал, теперь же едко, гремучей змеей шипел, разбрызгивая яд и морально унижая соперника. В рамках закона, конечно же. Он ожидал, что Дик усмехнется, проговорив насмешливо «ох, омеги», но стоило ему поднять глаза и всмотреться в его лицо, как подскочил с места и кинулся к нему: — Господи, что произошло?! Маленькие ладошки аккуратно обхватили его помятое синее лицо с наливающимся красным подбитым глазом, и Дик мягко отстранился, поморщившись от острой боли. Обезболивающее, которое прописал ему частный доктор Хамсворда, он пить перед тем, как сесть за руль, не стал, иначе бы заснул и, не дай бог, влетел бы в кого-нибудь. Проблем ему и без этого хватало. — Болит?! — Боже! Дик! — Дядя! Альфа схватился за виски. — Тише. Не орите. Оливер, кофе есть? — Конечно! — он подлетел к кофемашине и запричитал, дрожащими руками пихая в нее капсулу. — Сейчас, сейчас… — Дик, что с тобой? Где ты был? — Болит? — расстроенный донельзя Китти, закусил нижнюю губу, силясь не заплакать, и Дик рухнул рядом с ним на стул, не снимая верхнюю одежду и только избавляясь от шарфа. — Больно? — Все хорошо, солнышко. Просто подрался, — он взъерошил светлые волосы. — С кем? — ахнул Оливер, ставя перед ним чашку с горячим эспрессо и тут же подрываясь на второй этаж, за аптечкой. — С Хамсвордом, с кем же еще… Арен, намажь, по-дружески, пожалуйста, тост, а? Сил вообще нет. Ночь почти не спал, — и словно в подтверждение своих слов широко зевнул, кривя рот, стараясь особо не тревожить наиболее пострадавшую левую сторону лица. По мнению доктора, Дик отделался малой кровью: ничего не сломано и только глаз припух. По мнению Оливера, он был как минимум тяжело больным с маячившей где-то на горизонте вероятностью ампутации чего-либо. И Верано стоило бы ему сказать, что доктор уже его осмотрел, вколол витамины, какие надо, прописал мазь и назначил обезболивающие на два дня, но нежность и забота были так приятны, что он, словно не замечая подозрительного взгляда Арена, развалился на стуле, изображая смертельно больного и нарочито наигранно всхлипывая, когда омега дотрагивался до сбитой в кровь кожи. — Господи! — причитал Оливер. — Кошмар! Как ты будешь выступать в суде?! — Сэбрин меня накрасит, — Дик с удовольствием наблюдал, как обеспокоенное выражение омеги напротив сменяется на недовольное. — Я лучше накрашу. — Он уже руку набил. — Доводилось много раз тебя красить? — Достаточно. — М, — протянул Оливер, изо всех сил борясь с собой, чтоб не кинуть ваткой в Дика. — Много дерешься? Или засосы замазывал? Альфа тем временем во всю веселился: — Всякое бывало. — М. Понятно… ясно… — Ауч! — совершенно искренне поморщился Дик, когда Оливер надавил посильнее на малиновый синяк под глазом. — Ой, прости, — деланно хлопнул он глазами, принимая самый невинный и обеспокоенный вид. — Не рассчитал. Дик не ответил, залюбовался его недовольной мордашкой, и не будь рядом ни Китти, ни Арена, он бы не сдержался, поцеловал. Сначала аккуратно, страшась, что оттолкнут, хлестко ударяя по больной щеке, а затем чуть напористее, сминая губы, чувствуя маленький язык и нежность податливого рта. — Не пялься, — буркнул Оливер, отводя глаза и заливаясь малиновым румянцем. — И вообще. Пей кофе. И расскажи, что произошло. Живо.

***

Оливер, по ходу, слишком серьезно воспринял слова «выглядеть сногсшибательно»: напялил на себя узкие, трещащие по швам и хрустящие при каждом малейшем движении, кожаные штаны, точно такой же пиджак — видимо, все шло в комплекте — и шелковую блузку с таким вырезом, что, не будь на нем этого самого пиджака, выглядел бы он, как дорогой эскорт. Конечно, никто ему правду рассказывать не стал. Дик волновать все еще бледного и распереживавшегося от его синяков омегу не хотел, умолчав о главной причине переменившегося настроения Стефана, убедительно свалив все на кризис среднего возраста и безграничную любовь к рыжей метелке. Словом, Хамсворд должен был сегодня отказаться от претензий по обоим делам. В разводе — пойти на мировую, в вопросе аборта — отклонить иск. — Это что? — пискнул испуганно Микки, облачившийся с ног до головы в черное, словно на похороны собирался. — Что — что? — Оливер поправил аккуратно уложенные волосы и кокетливо повел плечом, готовясь к слушанию. Чтобы не особо волновать беременного омегу, он говорить о возможной милости со стороны козла-альфы ему не стал. Всяко дело будет выиграно, с какой стороны ни посмотри, а обнадеживать напрасно Оливер не любил. Мало ли, что у этого мудака на уме. Вчера — одно, сегодня — другое, противоположное. — Имею право. И я тебе сказал прийти нарядным. Это — твой наряд? — Очень… элегантно, — нашелся, оправдываясь, Микки, отводя глаза. — Не нравится? — М, ну, пойдет. Конечно, Оливер немного покривил душой. Микки оделся именно так, как того требовала их общая задумка: черный цвет подчеркивал болезненность и неестественную худобу, едва накрашенное лицо вызывало жалость. Даже если и существовала малейшая возможность того, что Стефан передумает, вид омеги располагал сердобольного альфу-судью. — Что-то… о боже! — неожиданно ахнул Микки, прикрывая рот ладошками. — Что с вашими лицами? Оливер резко крутанулся на своих каблуках, и непонятная, невесть откуда взявшаяся радость, граничащая с точно такой же непонятной гордостью, обрушилась на него лавиной. Если у Дика была лишь пара ссадин и подбитый глаз, то Стефан выглядел в разы хуже: сломанный нос, заплывшее подглазье и рука в бандаже. — Попали в аварию, — проговорил Верано, присаживаясь за стол. — Все хорошо. — Точно? — Оливер жестом остановил поднявшегося было омегу, и Микки лишь обеспокоенно подался вперед. — Точно все в порядке? — Точно, — Стефан молчал, и за него, как всегда, говорил адвокат. — Не переживайте, мистер Кьют. — Кьют-Хамсворд, — желчно поправил его Оливер, надувая закинутую в рот арбузную жвачку и тут же лопая, принимаясь гонять ее по рту с таким усердием, что многие бы расценили это в качестве призыва присунуть туда что-то еще. — Конечно, — но исправляться Дик не спешил, раскладывая по столу папки. — Отлично, кстати, мистер Винтер, выглядите. Только это не подиум. — Выглядеть красиво не запрещает даже закон Соединенных Штатов. — Красиво не значит не к месту, — улыбнулся альфа, даже не поворачивая к нему голову. — Я одет совершенно прилично. Ваши фантазии оставьте при себе. Их словесная перепалка, абсолютно бессмысленная и беззубая, больше похожая на безобидный пинг-понг ничего незначащими фразами, продолжалась ровно до момента начала слушаний. Это были те самые завершающие рассмотрение дела об аборте прения, на которых каждая из сторон толкала собственную, порой решающую и очень убедительную речь и не имела права на протест. — Сегодня я добрый, господа, — судья поправил очки. — Выбирайте, кого слушаем первым. — Ваша Честь, Мистер Винтер так приоделся, — хохотнул Дик, откинувшись на спинку стула. — Прошу, омеги вперед, — махнул рукой. — Благодарю премного, — Оливер аж бедрами вильнул, обходя стол и поправляя только ему заметные складки пиджака. Не существовало абсолютно идеального «последнего слова», не существовало рецепта восхитительного «обращения к присяжным» или «обращения к суду». Каждое дело было индивидуально, а все сказанное в ходе рассмотрения — все протесты, аннуляции, апелляции, показания свидетелей — имело собственный вес. — Ваша Честь, — он кашлянул, прочищая горло, — мистер Кьют-Хамсворд, безусловно, подделал подпись своего мужа. Но стоит задуматься о том — почему он это сделал? Вероятно, многие скажут, что Микки Кьют-Хамсворд — эгоист. В конце концов, он всегда, как мы поняли из слушаний, хотел детей. Но почему эгоист жил столько лет бок о бок с другим эгоистом? Жил, подавлял свои желания, любил и ни разу — замечу! — ни разу не заговорил о том, как хочет детей. Моему клиенту скоро тридцать пять, возраст, когда омегам становится все сложнее забеременеть. И он должен был отказаться от своей единственной мечты? Ради кого? Ради того, кто не отказался ни от чего? Взгляните, — он указал ладонью на нахмурившегося Стефана, ожидая, что тот возразит, но альфа молчал, и Оливер почувствовал нарастающее раздражение, — можете мне назвать три вещи, от которых этот человек отказался ради своего мужа? Деньги? У него их много. Слава? Я вас умоляю. Дом? Гражданство? Родина? Принципы? Стефан Хамсворд в жертву ничего не принес, но жертвы потребовал от Микки Кьюта, а когда муж возмутился, пошел против его воли, в который раз доказывая свою безграничную любовь, потому что хотел ребенка именно от него, а не от безымянного донора… чем отплатил? Судом! Требованием сделать аборт! Это омега меняется после рождения ребенка! Это наши, — Оливер ударил себя в грудь, — тела меняются. Это мы остаемся рядом с ребенком вне зависимости от того, бросил нас альфа или решил все-таки выполнить свою биологическую функцию — защитить потомство. Да, да! Представляете, альфы, — он начал расхаживать взад-вперед, активно жестикулируя и, кажется, взбираясь на воображаемую трибуну, пока Стефан молчал, — созданы, чтобы защищать свое потомство. Потому что иначе омеги бы, а до них — женщины, не выживали бы. Но мистер Стефан Хамсворд решил, что к нему это не относится. Он не защищает свое потомство — он его убивает. И еще смеет жаловаться, что он — пострадавшая сторона. Что он больше всех страдает от беременности, от рождения ребенка. Не Микки Кьют, тело которого больше не будет прежним, чей единственный шанс на детей находится в ваших руках, Ваша Честь, а Стефан Хамсворд, не пожертвовавший в этих отношениях вообще ничем. Я очень надеюсь, что вы сможете правильно распорядиться данным вам правом вершить судьбы люд… — Ваша Честь, — неожиданно перебил Дик, подскакивая с места. — Ваша Честь! Я еще не закончил! — Оливер возмутился и собрался уже было обрушиваться гневной тирадой, совершенно забыв о том, что его могут прервать, как альфа выдал: — Требуются переговоры. Право клиента.

***

Микки был его первой и единственной любовью, он ради него готов был и звезду с неба достать, и в жерло вулкана прыгнуть, и дракона изничтожить, а оказалось, что этому рыжему, конопатому омеге вовсе не нужны были ни миллиарды на счетах, ни громадные пентхаусы, ни виллы, ни даже его клятвы в верности. Он бы и измены простил, и рай в шалаше бы стерпел, и на два доллара в день бы жил. Нет, Микки необходима была семья. Та самая, в которой когда-то жил он сам: папа-омега, отец-альфа и он сам, малыш-сынишка, самый любимый, самый желанный. Будучи не в состоянии удовлетворить потребность любить кого-то еще, выплескивая всю копившуюся, нерастраченную любовь или на чужих детей, или на друзей, или на своего мужа, Микки в конце концов начал чахнуть. Он бы так и завял, словно комнатное растение в темном углу, о котором все позабыли, если бы в одно прекрасное утро не услышал роковые слова по телевизору. «Я потерял себя в этом браке». Стефан себя в нем обрел, а Микки — потерял. Но когда решил найти, муж не понял, не поддержал. — Это мое условие, — более уверенно произнес он. — Семейный психолог. Не соглашаешься — я не соглашаюсь на мировую. Попроси омега выпить яда с рук, Стефан бы охотнее исполнил просьбу. Бессонная ночь в разговорах с Верано, впрочем, даром не прошла. Посеянное зерно сомнения еще во время той роковой пощечины от Микки, после которой и началась вся катавасия с абортом и разводом, от слов Дика лишь взошло и расцвело. Тот был прав. Или Стефан соглашается и Микки не теряет, или доводит дело до конца, перечеркивая любую возможность восстановить отношения. — Хорошо, — скрипнул он зубами, кивая Дику, и тот Сэбрину на ухо надиктовал нужный текст. — Мы живем пока отдельно, — продолжал Микки, нахохлившись. И снова кивок, и снова пальцы Сэбрина запорхали по клавиатуре с невероятной скоростью. Сидящий напротив Оливер лишь выразительно хмыкнул — так, машинист, никакой он не секретарь-помощник. — И ты принимаешь участие в воспитании сына, если мы до этого момента не решаем свои претензии друг к другу. — Хорошо. — И… — Не много ли условий? — неожиданно перебил его Дик, и Сэбрин тут же, словно по команде, замер. — Это мировая, а не развод. — Ваш клиент провел моего клиента через ад, а вы еще смеете прерывать его? — Дик, — тронул за плечо его Стефан и качнул головой, мол, не стоит. — Окей, — Верано лишь поднял руки, сдаваясь. — Окей, окей. Продолжайте, мистер Кьют-Хамсворд, больше ни слова. — И ты, — бойко начал Микки, тряхнув своей рыжей челкой, — должен навещать меня минимум три раза в неделю! Я читал, что это полезно! Едва удержавшись, Дик чуть не крякнул со смеху, стараясь не смотреть на Хамсворда, прекрасно зная, какое выражение на его лице разглядит: выражение влюбленного идиота. Он, наверное, сам на Оливера таким же глупым взглядом смотрел, когда тот по-особенному вилял бедрами, будто бы соблазняя, или специально томно вздыхал, наклоняя шею, демонстрируя светлую нежную кожу, на которой отлично бы смотрелась метка. Его метка. Он мотнул головой, прогоняя дурные мысли. В конце концов, это был конец всем отношениям: Стефан пошел на мировую, отказался от искового заявления и дальнейших претензий, а значит видеться им с Оливером уже было незачем. Осознание того, что омега утекал от него, словно песок сквозь пальцы, неминуемо и необратимо, огрело пыльным мешком. Не будет больше ни тайных встреч в Пенсильвании, ни переписок по ночам — они вновь станут незнакомцами. Хотел ли этого Дик? Маловероятно. Он очнулся от ощутимого тычка острого локтя под ребра. — Мистер Верано, вы нас слушаете? — поинтересовался Оливер. Ни пяди земли врагу, ни сантиметра оппоненту — в работе омега всегда был чересчур серьезным. Дик улыбнулся воспоминаниям, в которых Оливер пытался у него каждый раз отобрать пальму первенства на факультативах: — Да, слушаю. Подписывайте. Стефан, ты тоже. Вы остаетесь супругами, но теперь данный брачный контракт вступил в полную юридическую силу. Невыполнение условий с обеих сторон влечет за собой существенные штрафы. И когда Хамсворд поставил свой широкий росчерк, он решился. Сразу потерять только чудом найденное счастье, выстраданное такими жертвами, было бы глупо. Отказ альфа переживет, а тот факт, что так и не попробовал, — вряд ли. Дику было важно, чтобы Оливер знал, как сильно он его любит. До сих пор. Только его одного. А что с этой информацией делать — сходить все-таки с ним на свидание или поставить жирную точку — пусть омега решает самостоятельно.

***

Оливеру всегда нравился Дик Верано. Было бы глупо это отрицать. Еще в школе, в тот злополучный день, когда он обматерил их с Шоном и Тейлором, усомнился в его приличном поведении, Оливер был им пленен. Незаметно расползающееся, пускающее глубоко в сердце корни чувство заинтересованности, растущее с каждой встречей, с каждой пошлой шуткой, с каждого взгляда, пойманного украдкой, было сильнее очарования внешностью Тео. На младшего Верано хотелось смотреть, со старшим хотелось говорить и переписываться, к нему хотелось прикасаться, его тянуло целовать. И когда все получилось, когда Оливер был на вершине собственной эйфории, строил перспективы на годы вперед, его вернули с небес на землю самым жестоким способом. Больше падать он не хотел. А что срезать крылья могут в любой момент, Оливер понимал прекрасно. В конце концов, у Дика был Китти, а у Китти были родители. Он догадывался, нет, он знал, опять же, дураком не был, что альфа ради него пойдет на многие жертвы, кроме одной. Да и Оливер вряд ли бы решился когда-нибудь у него такое попросить. Вот Митчелл — отличный вариант. Ему бы все объяснить, запихать собственную гордость куда подальше, проработать страхи с психологом в течение полугода и можно будет замуж выходить. Как бы тот ни выпендривался, Оливер знал: позовет — козликом прискачет. Попыхтит, может, для приличия, подуется, а потом сам на колени рухнет и розы алые будет дарить, украшениями задабривать и руки целовать. И будет с ним спокойно. Как у всех. Без особой любви до гроба, с приятным сексом и понятной перспективой отношений. Оливер посмотрелся в зеркало, опершись ладонями на раковину. По глазам Дика все было ясно. Его или пригласят в ресторан, или сразу же предложат начать все с самого начала. — Пора, — сказал сам себе и подмигнул отражению. Он не хотел оставаться один. И не хотел быть с кем попало. И с Диком быть не мог. Поэтому оставался только Митчелл. — Оливер, — поймал его на выходе под локоть Дик, и с неожиданности он чуть в сторону козой не шарахнулся. — Испугал! — выдохнул, улыбаясь. — Прости, — альфа разжал пальцы и виновато усмехнулся. — Я хотел спросить… — Дик, я… Они замолчали. Оливер испытывал давно не веданное им чувство волнительного предвкушения, ноги его постепенно становились ватными, становилось трудно стоять. Он смотрел Дику в глаза, и понимал, что тот хочет сказать, а альфа прочитал, догадался, что Оливер ему ответит. Трезвые холодные глаза напряженно мигали, широкая ладонь схватилась за обмотанный вокруг горла удавкой шарф, заползла под пальто, гладя вздымающуюся от тяжелых вздохов грудь. Казалось, он ждал чего-то несбыточного и отрадного... Оливер на мгновение решил: а вдруг? Но тут же испугался самого себя, нацепив на себя подобие внешнего безразличия. Нет. Больше он ни за что не захочет пережить тот ужас. Только не по собственной воле. А в мутной наволочи глаз Дика кружилась залитая солнцем школьная парковка с синими хребтами гор на горизонте; он как бы ощутил этот удушливый огненный порыв теплого ветра и рядом с собой видел Оливера, синие блестящие его глаза, крохотные веснушки у переносья, вдумчивую складку на лбу и нежные линии милого рта. Он не слышал слов, срывающихся с губ другого Оливера, настоящего и взрослого, говорящего о прошлом, о том, что не может и не хочет, о том, как рад вновь с ним увидеться, о том, как им обоим просто стоит забыть и пережить, эти слова были невнятны, перебивались фантомным детским смехом, но по блеску зрачков, по губам, Дик догадался, о чем ему говорят. И вот перед ним иной Оливер: мертвецки бледный, с черными провалами глаз и бесцветными губами. Дик застонал, ладонью зажал себе рот, закрыл глаза. Он не может требовать от Оливера остаться, не может предложить даже попробовать все с самого начала. Пока рядом брат, пока рядом Тейлор... — Прости, — наконец проговорил он. — За все прости. И, резко развернувшись, отмахиваясь от потянувшейся к рукаву изящной ладошки, зашагал прочь, едва не срываясь на бег. Но он не знал, что если бы не тренькнувший смартфон, оповещавший о новой смс-ке, Оливер бы совершенно точно бросился следом. Но писал Митчелл. И омега дрожащими руками, силясь не заплакать, но все равно чувствуя, как слезы капают с подбородка, набрал простое: «Да, приезжай».