Хорошо тебе?

Вечером пошел дождь, но к двенадцати тучи разошлись, и часа через два о непогоде напоминали лишь наспех убранные под тент деревянные шезлонги. Китти успокоился только глубоко заполночь, завернулся в одеяло, словно в защитный кокон, забился в угол кровати и, поджав под себя пятки, то и дело всхлипывая, провалился в беспокойный сон, не отпуская из маленьких ладошек порядком затекшую руку Дика. Другой, к слову, тоже особого комфорта не испытывающей, а основательно промерзшей, Верано прижимал к носу пакет со льдом. Вот только одни синяки зажили, как он новые умудрился заиметь. Хорошо, что хоть после командировки, а не перед. — Заснул? — осторожный шепот отвлек от мыслей о реакции Хаммера на это безобразие. Тональный крем Сэбрина, конечно, и труп мог скрыть, но краситься Дик не любил. Омежье это дело все-таки. — Заснул, — не поднимая глаз, ответил он и аккуратно высвободил руку из цепкой хватки малыша. Сжал в кулак, посмотрел на покрасневшие, но не сбитые до крови костяшки. Повезло. — Пошли, покурим. — Тео, отъебись. — Дик, — что-то в тоне его голоса заставило старшего Верано посмотреть ему в глаза. Ну, как в глаза. В полутьме, с единственным включенным ночником, детским настольным, их было практически не видно. — Пошли. Идти никуда не хотелось. Во-первых, болели ребра, и Дик на полном серьезе рассматривал возможность сорваться в ближайшую больницу, благо, его медицинская страховка была федерального значения, а значит, могла покрывать расходы на лечение хоть на Аляске. Во-вторых, он действительно не горел желанием разговаривать с братом. Казалось, что все слова уже давно сказаны, а те, что сказаны не были, не имели ни малейшего значения. Социопаты и нарциссы понять здоровых людей, их переживания и тревоги не могли, поэтому в их картине мира этих чувств и эмоций вовсе не существовало. А метанием бисера перед свиньями Дик заниматься не любил. Однако он встал с кровати и, несколько раз оглянувшись на сопящего в подушку в обнимку с медвежонком Китти, аккуратно прикрыл за собой дверь. В конце концов, как пелось в песне: ночь создана для тех разговоров, которые при свете дня невозможны. Они спустились в царственном молчании по лестнице, в молчании прошли мимо разлегшегося в гостиной на диване Тейлора с бокалом мартини, удивленно при виде них приподнявшегося на локте, в молчании вышли на задний двор, игнорируя вопросительные взгляды родителей, вытиравших тарелки на кухне, и, разлегшись под тентом на деревянных шезлонгах, закурили. — Холодно все-таки, — начал Тео на четвертой затяжке, смотря без цели перед собой. — Так вот. К делу. Я хочу у тебя спросить… как у брата… — на этих словах Дик выразительно хмыкнул, потешаясь. — Ты говорил несколько лет назад, что готов взять Китти полностью на себя. Он аж подавился с неожиданности. Закряхтел, закашлял, ударяя себя по груди, стараясь не особо морщиться, чтобы не травмировать и без того опухший нос. — Ты серьезно? — выдавил Дик, смаргивая режущие глаза слезы и садясь на шезлонге. — Серьезно. — Вот прям так? Тео посмотрел на него удивленно, натужно улыбнулся. — А как иначе? — Ты вообще охуел? Дик дышал медленно, глубоко, упавшую на плитку сигарету не поднимал и даже, казалось, вовсе не замечал. На губах застыла напряженная улыбка. — Ты ребенка ему заделал, меня психотерапевтом ему заставил стать. Ты знаешь, сколько я ночей провел, его успокаивая? — Дик долго рассматривал его идеальные мышцы, красиво очерченные под тугим пуловером, слова, несмотря на гнев, произносил медленно, словно клещами из себя вытягивал, выкорчевывал изо рта. — А теперь…? Ты ребенка своего, как ненужную игрушку броса…? — Тебе правду? — неожиданно сухо перебил его Тео. Дик не ответил, уже спокойнее разглядывая знакомое и незнакомое одновременно лицо младшего брата, оглядывая его с головы до кроссовок, бесцельно поправил взъерошенные во все стороны волосы. Он эту просьбу годами планировал, он идею месяцами вынашивал, а для этого разницы никакой нет. Прямой, как рельсы. И жестокий. Не по собственной воле, скорее всего, и из каких-то садистических наклонностей, а по складу характера. — Мы уезжаем через неделю. С Китти или без него. Решать тебе, — затянувшись вновь, проговорил наконец Тео. — Контракт на три года эксклюзивный. Думаю, если мне понравится, мы останемся в Сиднее. — Бля… — Дик, — он посмотрел ему в глаза. — Ты согласен? Конечно, сука, он согласен. Но как объяснить это все ребенку? Как сказать ему, что он никому, кроме дяди, не всрался? Как подарить ему ту самую любовь, которой частично он был лишен все свое детство? — Ты говорил с Китти об этом? — Нет. Но думаю, он бы не захотел уезжать. Тебя он любит больше нас. Плечи Дика опустились, а сам он помотал головой, усмехаясь, не веря в происходящее. — Ну, ты все для этого сделал. — Психотерапевт тоже мне это сказал. Уж какой есть. Значит — да? Дика бороли злые слезы. Был бы омегой, редко всхлипывал бы, смутно думая о том, как порой поворачивается, казалось, уже по ветру пущенная жизнь. Ведь действительно, после того как прилетел из Бразилии, услышав от верного шпиона-секретаря о том, что морковка собрался День благодарения отмечать в семье прокурора Смита, решил поговорить с братом, вновь попросить отдать Китти, чтобы собрать по кусочкам свою жизнь, а может даже и давно забытое счастье. С этим решением и ждал праздников. Но увидел Тео, уверенного, спокойного, совершенно по-своему счастливого, услышал его легкое «ты согласен?» — и черная гордость, гордость, не позволившая ему проглотить двенадцать лет лелеемой обиды просто так, чуть не встала в нем на дыбы. Неподвластная ему злая воля чуть не взяла власть над словами и поступками. Вспомнил пережитые обиды, все вспомнил, что перенес от родного брата, и, сам не желая отдавать Китти за океан, в душе ужаснувшись, что чуть не натворил, едва не сказал колюче: «Нет». Наваждение исчезло ровно так, как и появилось. Неожиданно погасла клокочущая в сердце ярость, голова прояснилась, слезы высохли и на лице появилась нежная улыбка. Он тяжко вздохнул и, поднимаясь с шезлонга, оперевшись на колени, проговорил: — Значит — да. «Нет» не испугало бы Тео, не привело бы в ужас Тейлора. «Нет» не сделало бы им больно, как хотел того Дик. «Нет» уничтожило бы Китти и его возможность на будущее. А это было единственным, что его тогда волновало. — Знаешь, — тихо начал Тео, и Дик замер, едва сделав два шага, — когда в первый раз он купил наркоту, я знал, что со мной что-то не так. Но я так себя испугался, что подумал, будет лучше, если именно ты свяжешь свою жизнь с ним, а мое наваждение исчезнет. Дик облизнул пересохшие губы. — Прости меня, — неожиданно выдал Тео, и он удивленно вскинул брови, боясь, что ему почудилось. — И ты меня... — он подождал несколько мгновений ответа младшего брата, но тот лишь молчаливо затянулся второй сигаретой, — прости. Верано вздохнул и, осознавая, что это максимум в их отношениях, а разговора глубже, честнее, откровеннее меж ними не будет, зашагал к дому. — Ну, поговорили? — обеспокоенный папа кинулся ему на грудь, вцепившись в руки. — Не дрались? — Китти остается со мной, — Дик кивнул на Тео, сладко потягивающегося у бассейна и разминающего спину. — Все вопросы — к нему. Я пошел спать. И принеси мне обезболивающее, снова голова болит. — Да-да-да… Поднимайся, ложись. Тео! Тео! Иди немедленно сюда! Что случилось? О чем говорили? Каждый шаг вверх по лестнице ощущался по-новому, словно с него сняли то ли душившую его удавку, то ли тяжелые кандалы. Жизнь! Это новое чувство, при котором дышится легче, и называется жизнью? Дик подошел к кроватке, и Китти, как будто почувствовав сквозь сон, проснулся, несмело потянулся, протер кулачком глаза и громко зевнул. Теперь он весь его. Радость, смысл жизни, любимый маленький человечек. А он, идиот, лишь в кратковременном порыве желания насолить брату и доставить ему хлопот, потому что знал, чувствовал, что Китти тот забирать не хочет, чуть было не просрал этот шанс. Хватать за хвост удачу надо! Дик считал, что он не просто ее схватил, он этот хвост на кулак намотал. — Что… что… что случилось? — сонно проговорил малыш, угрюмо глядя на улыбающегося альфу. — Болит? — Китти, — Дик осторожно присел на край кровати, заключил его вместе с одеялом в объятия, почувствовал, как быстро, будто у пойманного воробья, колотится маленькое омежье сердце. — Скажи... Ты хочешь жить всегда со мной? — Всегда-всегда? — радостно проговорил ребенок, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Всегда-всегда. — А папа? — А папа будет жить далеко-далеко, — в макушку выдохнул Дик. — И отец? — И отец. — И мы будем только вдвоем? — Только вдвоем. — И я буду у тебя всегда-всегда оставаться на ночь? — бурчал Китти. — Никуда не отпущу. — И ты меня будешь довозить до школы? — И забирать обратно, — Дик кивнул, с улыбкой наблюдая, как омежка копошится в его руках и пытается то ли не рассмеяться, то ли не заплакать. — А ты меня любишь? — неожиданно спросил он серьезно и схватил указательный палец альфы, стиснул его в горячем кулачке, с мгновение подержал и выпустил, услышав единственно желанный ответ: — Больше собственной жизни. — А… — щеки его заполыхали румянцем. — А… если… если мы будем жить… жить вместе… и я буду каждый день оставаться у тебя… я могу… — он поднял свои огромные сверкающие от влаги глаза, — могу называть тебя «папой»?

***

Кольцо Митчелл не покупал. Единственный сын-альфа из достопочтенной семьи не мог опуститься до такой банальности. Нет, кольцо было фамильное и первоначально принадлежало прапрапрадедушке по омежьей линии, который заказал его у какого-то именитого европейского ювелира, ожидая затем свою цацку пароходом аж целых два года. — Но оно тебе великовато, — преувеличенно причитал мистер Адамс-Смит, рассматривая, как бриллиант сверкает в лучах осеннего, практически зимнего солнца на детских тонких пальчиках Оливера. — Надо, чтобы подогнали. А то вдруг потеряешь. Оно бесценно. — Папа! — довольным котом улыбнулся Митчелл. — Ох! Ну вы и учудили! Как много дел! И это перед Рождеством! Сынок! А как же наша вечеринка? — Отложим, — альфа пожал плечами, продолжая наворачивать блинчики с кленовым сиропом. — В тесном семейном кругу отметим. В ресторане. Приезжайте в Нью-Йорк. Мистер Инверн, вы согласны? — Кхм. Если Оливер не возражает. — Вы ж его отец, как он может возражать! Ха-ха! Скажете тоже! — рассмеялся омега Смитов, но тут же вновь всплеснул руками. — Надо тебе, мальчик мой, немного потолстеть, а то одни кожа да кости. Свадебный наряд будем женский выбирать или все-таки омежий? Сейчас все женское в моде… Оливер, надо составить список гостей. Я думаю, стоит праздновать в июне. Июнь — лучший месяц для свадеб. А это всего через полгода. Ох! Митч! Ты меня в могилу сведешь! Подготовить все нереально! Времени почти нет! Оливер, составим сегодня список гостей, ладно? Оливер? — А? Д-да… конечно… Проснувшись с утра, Оливер первым делом подумал, что и предложение, и секс, до чертиков его испугавшие, привиделись, приснились, но рука Митчелла аккуратно оглаживала бедра, губы его нежно выцеловывали шею, покусывали мочку ушка, нежно, будто боясь вспугнуть, поднимались невесомыми поцелуями к виску, а на пальце, на этом самом безымянном пальце, красовался огромный помолвочный бриллиант. И пока омега пытался подавить подкатившую к горлу панику, Смит вновь вошел в него, теплого, мягкого, едва соображающего после пробуждения, а после оставил лежать в одиночестве, скрывшись в ванной, радостно посвистывая какую-то популярную мелодию. Наверное, стоило ворваться к нему в душевую, кинуть кольцо в довольную морду и сбежать вместе с отцом прочь из этого дома, но Оливер не нашел в себе сил даже встать с постели. — Еще блинчиков? — спросил мистер Адамс-Смит. — Тебе нужно потолстеть, чтобы ты смог забеременеть, но не настолько, чтобы потом пришлось худеть... — Забеременеть? — Конечно! — радостно воскликнул старый омега, и Оливер перехватил полный беспокойства взгляд отца. — Через полтора года, я надеюсь, здесь будут бегать мои маленькие внуки! Оливер опустил глаза, но все равно спросил лишь для того, чтобы убедиться в собственных мыслях: — А если моя карьера пойдет в гору? — Ох, какая карьера, когда есть семья! Долг омеги — сохранить семью! Ох, ох… как вспомню, сколько всего необходимо подготовить! Оливер! Обязательно напиши мне список гостей… ты понимаешь, как это важно пригласить каждого важного человека и выучить имена всех? Нельзя сажать демократов и республиканцев вместе за один стол. Ох! — Ясно... Завтрак прошел в суете четы Смитов и полном молчании со стороны Оливера и его отца: первый ковырял новую порцию теплых панкейков, больше по толщине походивших на блинчики, второй медленно цедил кофе и смотрел так пристально, обводя широкий стол своими цепкими глазами, что создавалось впечатление, будто он выжидает удобный момент вцепиться всем чужакам в горло. Больше Оливер ничего из того дня не запомнил, только хорошо отпечатался в памяти момент, как у него забрали кольцо на подгон, а очнулся он от наваждения только тогда, когда самым волшебным для себя образом очутился в собственной конторе-квартире и, уткнувшись отцу в свитер на груди, наконец горько расплакался. Он был рядом с ним, единственно близкий человек, который любил его самой искренней и глубокой любовью, на которую был способен, и одно это сумело довести омегу до слез. Впрочем, могучая волна нежности к собственному сыну затопила сердце мистера Инверна, стоило Оливеру проронить первую слезинку. Он крепче прижал к себе сотрясающееся от рыданий тельце, хотел сказать что-то теплое, нежное, ласковое, но не нашел слов и, мягко отстранив, поцеловал белый лоб и скорбные влажные глаза. По словам сослуживцев, он баловал своего омежку, по собственному мнению, ему никогда не было понятно — а хватает ли этой ласки самому Оливеру? Ведь приходилось играть обе роли: и папы, и отца. Может, его давно уже почивший супруг и нашел бы слова, и понял бы, почему сын рыдает, но мистер Инверн не был омегой. Он разрывался между догадками, каждая казалась ему верной. Может, Оливер страшится будущего? Он ничего не знает о браке, никогда не жил в полной семье, у него нет младших или старших братьев, чтобы он не переживал о возможных детях и родах. Может, Оливера испугали эти павлины? Так он с Митчеллом будет жить, а не с его родителями. — Ну, солнышко мое, ты чего плачешь? — спросил он наконец, большим пальцем вытирая дорожки слез с фарфорового личика. — Пап… па… я не хочу за него замуж! Мистер Инверн нахмурился и по-шутовски улыбаясь спросил, стремясь поднять настроение сыну: — А чего тогда в нос ему не дал? Всхлипнув, Оливер ответил: — Испугался. — Так я рядом был. Один раз ему меж глаз бы заехал, свое имя вспоминал бы еще лет десять. Легкая улыбка едва тронула губы омеги. — Ну? Малыш ты мой любимый, — чмокнул вновь его в лоб отец. — Никому в обиду тебя не дам. Но если это из-за этого гандона Верано… Оливер, ты правда не хочешь замуж за Митчелла? Да, есть недостатки, но ты с ними справишься. Альфы, — он указательным пальцем ткнул его прямо в носик, — легко поддаются дрессировке. А сейчас пойдем… я приготовлю тебе салат и бекон. Ну, ну, не плачь, а то все глаза опухнут. И вообще. Че рыдаем? Тридцать уже. Из тебя песок должен сыпаться, а не слезы течь! Ну! Вот! Улыбнулся! Так улыбку и держи теперь. Я тебе во всем помогу, а начнут доставать — на место поставлю. Ну? — Только… — шмыгнул носом Оливер, — только бекон не преврати в угли, пожалуйста… — Да когда такое было?! Мистер Инверн не был омегой, но почему-то именно в тот момент почувствовал, что сказал не те слова, которые от него ждал единственный любимый сын.

***

Конечно, больше всего на свете фирма «Хаммер & Энвил» любила деньги, но одними деньгами сыт не будешь, да и пирамиду Маслоу никто не отменял, поэтому ежегодная подготовка офисов компании к Рождеству стала живой легендой на Уолл-Стрит. Каждый партнер, даже тот, что не любил выезжать, а всегда предлагал встретиться на своей территории, назначал все декабрьские встречи здесь. Во-первых, было на что посмотреть: дорогущие стеклянные рождественские игрушки, дорогущая — вообще, как иначе? — живая елка, которая могла бы дать фору всем елкам в Белом доме, сверкающие хрустальные снежинки под потолком. Во-вторых, все три недели «Хаммер & Энвил» закупали легендарные имбирные печенья, выставляли на десерт рождественские кексы и пироги, разрешали по вечерам употреблять слабоалкогольный пунш и всячески поощряли нарядный вид. Последнее приводило в особенный восторг всех секретарей-омег, и на это короткое время фирма превращалась в дом высокой моды, где каждый намеревался продемонстрировать все обновки за год. Дик знал, что обычно лидирует Сэбрин, и, несмотря на весь свой скепсис к такому роду «состязаний» по щегольству, все равно был доволен данным фактом. Jingle bells, jingle bells Jingle all the way Oh, what fun it is to ride In a one horse open sleigh — Счастливого Рождества и веселого Нового года! — темно-зеленая хлопушка взорвалась прямо перед его лицом, и смеющийся Сэбрин с оленьими рожками на голове радостно захлопал в ладоши. — Только пятое декабря, — произнес беззлобно Верано, оттряхивая голову и плечи пальто от конфетти. — Уже пятое декабря! — засеменил рядом Сэбрин в ультра-обтягивающей женской юбке, разве только не рвущейся от каждого его движения, и коротком пиджаке, хорошо хоть не на голое тело. — Всего двадцать дней до Рождества, мистер Верано! — Да ты что! — Дик притворно изумился, подавая ему пальто. — А я и не заметил. Сэбрин сарказм пропустил мимо ушей. — Мистер Верано, а какие будут пожелания на подарки? — Подарки? — не сразу въехал в суть вопроса альфа. — А… Да, будут. — Какие? — разгладив на плечиках шерстяное пальто, Сэбрин молниеносно оказался рядом со столом босса и подал необходимые папки. — Бразильский договор, заверенный нотариусом. Кофе будете латте или капучино? — Двойной эспрессо, пожалуй. Голова раскалывается. — Будет сделано, — Сэбрин вновь испытующе поглядел на босса. Рожки на его голове, видимо пружинистые, забавно качнулись, и Дик не сдержал смешок. — Прости, — давил он улыбку. — Потрясно выглядишь. — Какой босс — такой секретарь, — с умным видом заключил омега, прижав ладонь к груди. — Так какие подарки и кому? Если фирма обожала деньги и Рождество, то Сэбрин обожал свой день рождения, день рождения Дика, день рождения Китти, деньги, шмотки, свою работу и Рождество, в канун которого больше всего выделял вечеринки и процесс поиска подарков. Насколько Верано было известно, Сэбрин знал порядка пятнадцати способов упаковки коробочек с кремом для рук — этими подношениями он баловал всяких клерков в судах. Сумма даров обычно не превышала пятидесяти долларов, а значит считаться взяткой не могла. — Думаю, на это Рождество ограничимся семьей. Тейлору и Тео — как всегда. Китти… — Дик сощурился, придумывая, — выбери ему куклу из «Холодного сердца». Он любит этого… светлого. — Понял. Родителям? — Родителям — выпиши им газонокосилку. Я у них был на День благодарения, она сломалась, я обещал подарить на Рождество. — Господину Арену? Дик улыбнулся и передразнил: — Господину Арену выбери серьги. — Платина или золото? — Платина, он же брюнет. — А… — А себе можешь купить платье, — прервал его на полуслове Верано, разглядывая печати и подписи на каждом листке бразильского договора. — Остальным омегам в этом году дарить ничего не буду. Хватит. — Вообще… — со значением прошептал Сэбрин и подался зачем-то чуть вперед, — я об Оливере Винтере. — А он тут при чем? — машинально отозвался альфа. — Ну, — и секретарь закатил глаза, всем видом показывая, что именно он подразумевает под словом «ну». — Нет. Он занятой омега. Во всех смыслах. — М. Ясно. Пойду, принесу эспрессо. Двойной. — И имбирный пряник! — Закончились, — через плечо кинул Сэбрин, вильнув бедрами. — Я видел у тебя на столе целых пять штук. — Вам показалось. Дик не удержался — засмеялся, мягко и басисто. Наверное, так бы не смеялся, заметь он Оливера в конце коридора, ошеломленно наблюдавшего за тем, как самый красивый омега фирмы «Хаммер & Энвил» в темных плотных колготках, делающих его ноги еще тоньше и еще длиннее, в плотной юбке, разве только прикрывающей его член и задницу, и в кокетливо оголяющем животик при малейшем взмахе руки коротком пиджаке, заливисто хохочет в унисон со своим боссом. А эти рожки… блядские уродские рожки! Какой взрослый на себя это говно нацепит? Пусть и в Рождество! Он сделал шаг вперед в неясном порыве то ли Сэбрина мордой об стол приложить, то ли Дику пощечин надавать, то ли рожки эти сломать к чертовой матери! Альфа любит только его! А значит ни с какими омегами чужими смеяться не должен! Особенно с такими красивыми, как Сэбрин. В его сторону он вообще смотреть права не имеет. — М, — заметил коллега рядом, остановившись на мгновение и проследив за его взглядом. — Мы все думаем, спали ли они хоть раз или нет? Омега дернулся, как от пощечины. — А что? Будь ты на месте одного из них — не хотел бы? — пожал плечами тот и, перехватив коробку с документами, двинулся дальше, в библиотеку, а Оливер, потоптавшись на месте и поймав вопросительный взгляд покинувшего кабинет начальника Сэбрина, резко развернулся, позорно сбегая. Желание видеть Дика, говорить с ним, вдыхать едва уловимый запах природных феромонов и зарыться носом в воротник, сладко пахнущий одеколоном, захватило его с такой силой, что он даже не осознал, как поднялся на лифте и очутился практически рядом с его офисом — ноги сами привели. Оливер бежал по лестнице вниз, тяжко дыша и перепрыгивая через последние ступеньки, словно какой-то младшеклассник. О чем он думал! Он уже почти замужем! Так почему ему так не хватает внимания Дика? Почему он каждый раз ищет его глазами, стоит ему переступить порог «Хаммер & Энвил»? Почему ему мерещится его голос в коридоре? И почему вместо Митчелла он часто представлял себе другого, недоступного, но такого родного и… любимого? Оливер прислонился лбом к стене и прикрыл глаза, восстанавливая сбившееся дыхание. Он занимается только тем, что делает больно окружающим. Чем заслужил Митчелл это подлое к себе отношение? Чем заслужил Дик эгоистичное желание оставить его рядом с собой? Хватит! Пора принять реальность. Он согласился выйти замуж за Митчелла Смита, а значит Дика Верано стоит выбросить из собственной головы, вырвать из сердца. Прав был отец, это лишь отголоски прошлого, яркими всполохами разбередившие старые чувства на фоне предсвадебной суеты. Как пришло — неожиданно, словно снег на голову, — так и пройдет. Оливер в будущем, наверняка, даже не заметит, что уже все забыл. А пока он займется работой. Как раз какой-то англичашка-альфа решил, что может качать свои права в зале суда по патентному делу.

***

Всегда можно забыться в делах: зарыться в бумажках, словно в панцирь, не казать носа в коридор, лишь бы не видеть ни довольного жизнью Сэбрина, ни хохочущего направо и налево Верано, не ходить в столовую, чтобы не раздражаться от каждого упоминания Рождества, потому что каждое упоминание Рождества напоминает только об одном — о семейном ужине со Смитами. Оливер вздохнул, перекладывая полностью проработанную от и до папку в стопочку к остальным, таким же до тошноты под микроскопом изученным, и подпер кулаком щеку. Семья Митчелла, как ни странно, альфе подходила, но в Оливере вызывала тихий ужас. Ощущение, что и мистер Смит, и мистер Адамс-Смит были никем иными, как тарантулами, поджидающими собственную маленькую жертву-бабочку, его вообще покидать не хотело. Он аж плечами передернул, вспоминая улыбочку старого омеги. — Жуть, — поджал губы Оливер. — Работы — жуть? — раздался голос на пороге, и омега вздрогнул с неожиданности. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял Митчелл — идеально выбритый, в безупречном костюме с идеальным узлом галстука в тон его коже, слегка загорелой, в крокодиловых ботинках, с небрежно перекинутым через руку сшитым на заказ пальто. Смотрел с улыбкой на лице, словно чем-то любуясь, хотя Оливер совершенно точно знал, что любоваться нечем: заколотая детским крабиком на макушке челка, закатанные рукава помятой рубашки, огромные синие круги под глазами, которые он не смог спрятать под консилером, и общий измученный невероятным количеством работы и переживаний вид. — Ты здесь? — глупо хлопнул глазами Оливер. — Я еще не закончил. — Я не за этим, детка, — подался вперед альфа, вынимая из кармана штанов бархатную знакомую коробочку. — Его подогнали под твой размер. Сказали, что такой только у детей, не поверили, что бывают такие совершеннолетние омеги. Подойди сюда, — вкрадчиво позвал он шепотом, кидая пальто на гостевое кресло. Оливер покорно встал, обошел стол и напряженно протянул левую руку. — Ну-с? Повторим? — весело подмигнул Митчелл. — Парам-пам-пам, падам-парам-пам-пам, Оливер Винтер, ты согласен стать моим мужем? — и, совершенно не дожидаясь ответа от растерянного, едва смеющего дышать омеги, высоким голосом, передразнивая, продолжил. — Да! Да! Митчелл, я так ждал! Я тебя так люблю! Кольцо село просто идеально, и Оливер едва сумел сдержать разочарованный вздох. И вот опять! Он же обещал себе еще с утра принять происходящее в качестве закономерного развития их отношений, а теперь вновь занимается тем, что всеми силами противится свадьбе, на которую сам согласился. Или не соглашался? — Ну? — альфа заглянул ему в глаза. — Семья? Оливер моргнул, все еще рассматривая обручальное кольцо. — М? Малыш? Ты чего? Ну? Ты самый удивительный и прекрасный омега, которого я встречал. Когда-то давно Дик говорил так же, а еще целовал, нежно, упоительно, прижимая к себе. Впрочем, и Митчелл его тоже поцеловал, правда, гораздо настойчивее, удерживая за затылок и не давая отстраниться. Оливер даже не заметил, как что-то в мозгу щелкнуло. На мгновение ему почудился родной феромон Верано, и от возбуждения, молнией его пронзившего с головы до пят, поджались пальцы на ногах, руки обвили чужие плечи, пальцы зарылись в идеально уложенные волосы, разрушая многочасовой труд телевизионных стилистов. Оливер закрыл глаза, подаваясь навстречу, с готовностью подставился под жаркие губы, кусал их в ответ и млел от того, как его в ответ вылизывали, жарко целуя. И, конечно, он совершенно не возражал, стоило Митчеллу толкнуть его в грудь в кресло и навалиться сверху, лишь развел коленки, притягивая за галстук альфу к себе и прикрывая глаза от удовольствия, когда горячие поцелуи обожгли шею. Его хотели здесь разложить, а он бы рад! — Мило. Прямо на рабочем месте. Оливера словно парализовало, выкинув в ледяную прорубь. Раздавшийся неожиданно голос заставил обоих вздрогнуть и оторваться друг от друга, ошалело оглядываясь и пытаясь сообразить, что произошло. Дик, спрятав руки в карманы, в смешной шапке Санта-Клауса, которую нацепил, проиграв спор на собрании старших партнеров, не угадав вчерашний счет в хоккее, смотрел с вежливым интересом, но Оливер слишком хорошо изучил его еще в школе, чтобы не разглядеть бешенство под этой маской. — Ой, — пискнул он виновато, отпихивая от себя Митчелла и тут же оказываясь на ногах. — Я зашел узнать, как продвигаются дела по моему патентному делу в Лондоне, но вижу, что вы им, мистер Винтер, решили пренебречь? — Я… — Оливер сделал шаг вперед, пытаясь объяснить, что если бы… если бы — что? Не его феромон, который он почуял в собственном кабинете, стоило Дику появиться на этаже, он бы не отдался Митчеллу прямо на кресле, на котором принимал клиентов и гостей? — Простите нас, — Смит поправил выбившиеся из прически пряди и, заслонив омегу собственной широкой фигурой от взгляда Дика, насмешливо продолжил. — У нас состоялась помолвка. Гормоны играют. Оливер, отвернувшийся и судорожно пытавшийся застегнуть невесть когда расстегнутые на воротничке пуговицы и поправить узел галстука, загривком ощутил, как вспыхнул Верано. Черт-черт-черт! Более глупой ситуации представить было нельзя: мало того, что он сейчас находился пока все-таки на испытательном сроке в фирме, где слово Дика имело значение, так еще и оказался в кабинете наедине с двумя самцами, готовыми вцепиться друг другу в глотки. И он не мог сказать, на чьей стороне была бы победа, потому что от Митчелла било такой удушливой силой собственничества, какую он никогда не ощущал у Дика. Тому показывать, чей омега, никогда не требовалось, Оливер всегда полностью принадлежал ему одному и думать о других не хотел. Не в пример ему повзрослевшему. Так и не дождавшись ответа, Смит снисходительно улыбнулся, наклоняясь к помятому на кресле пальто, выуживая из кармана маленький темно-зеленый конверт. Оливер побледнел. — Вот, — протянул Митчелл превратившемуся в каменную глыбу Дику бумажку. — Приглашение на свадьбу. Самым близким — в первую очередь. Церемония в июне. Говорят, это сулит долгую счастливую семейную жизнь. Улыбнувшись одними губами, Дик мгновенно вырвал конверт из рук, но не развернул. — Благодарю, — проговорил он спокойно. — Если не будет слушаний, обязательно буду. — Там плюс один, — заметил Митчелл. — Учту. — Можете взять своего секретаря. — Я подумаю, — и, переведя презрительный взгляд на Оливера, уставился на него не моргая. Смотрел в упор, выглядел жутко, и омега ощутил что-то близкое к восторженному испугу, но тут он кивнул Митчеллу. — Хорошего вечера. Поздравляю вас с помолвкой. — Счастливого Рождества! — крикнул ему в спину Смит, но Дик только махнул рукой, так ни разу и не обернувшись. Через полминуты по темному коридору раздалась короткая трель, оповещавшая о вызванном лифте, и на мгновение Оливер услышал рождественскую песню, теперь целыми сутками игравшую в кабине по личному распоряжению Хаммера. — Сука, — наконец перевел дыхание Митчелл, и омега неожиданно осознал, что сделай из них троих кто неверное движение, непонятно, где бы они закончили этот вечер. Вероятно, или в отделении скорой помощи, или в полицейском участке. — И я должен поверить, что этот мудак на тебя не запал? И что между вами ничего нет? Оливер вышел из оцепенения. Феромон, щекочущий ноздри, исчез, и он мог мыслить адекватно. — А что он сказал? — Да будь его воля, он бы мне морду набил. — Не выдумывай, — раздраженно ответил Оливер, возвращаясь на место и выводя ноутбук из режима «сна». Перед глазами стояло мрачное лицо Дика. Он же этого и хотел? Чтобы между ними ничего не было. Так почему в нем осел этот привкус странной обиды, горечью забивший горло? Избавиться от него не получалось, и Оливер начинал заводиться. В последнее время гормоны в преддверии течки и без того прыгали, расшатывая и психику, и настроение. — Не выдумывать? А не будь меня здесь, я уверен, он бы руки начал распускать. И завалил бы тебя. Но ты, — прищурился Митчелл гадко, — не был бы против? — Знаешь что? — сквозь зубы отрезал Оливер. — Мне надоело. Где выход — помнишь. И больше не смей оскорблять ни меня, ни его. Он мой коллега, старший партнер, гораздо опытнее меня. Я не хочу вылететь из «Хаммер & Энвил», когда мне подарили такую возможность. Это был последний раз, когда я простил тебе эти высказывания. В следующий — будешь нового жениха искать. Я тебе говорил уже. Хватит оскорблять меня подозрениями! На мгновение ему даже стало стыдно, ведь подозрения были вовсе не безосновательными, но это лишь на мгновение. — Да чего ты к этой работе прицепился? Когда забеременеешь, ты все равно сядешь дома. Оливер с удивления аж рот раскрыл. — Кто тебе такую чушь сказал? — и подобрался, ожидая реакции. — Беременным омегам нельзя работать на такой стресс… — Беременным омегам вообще ничего нельзя, интересно, почему тогда беременеют? — Оливер… — Уходи, пока мы не поругались окончательно. Я не собираюсь брать декретный отпуск в ближайшие пять лет. Я люблю свою работу. Внутри стало мерзко от всего сразу — от усталости, от некрасивой сцены перед Диком, от обидных слов. — Ладно, — согласился Митчелл, всего на миг заколебавшись, но тут же подхватил с кресла пальто, небрежно накинул на плечи. — Хорошего вечера. — И еще, — потер переносицу Оливер. — Не думай, что я забыл, что Дика Верано я не вносил в список гостей. — Правда? — притворно изумился Митчелл уже в дверях. — Я думал, старые друзья должны быть рады встрече друг с другом. Особенно по такому поводу. Оливер вскинул брови, хотел что-то ответить, но альфа этого не увидел, потому что вышел за порог и быстро зашагал к лифтам. — Сукин сын, — выдохнул омега вслед и всхлипнул, уронив лицо в ладони. Все, абсолютно все, катится куда-то в пропасть!

***

Сэбрин пританцовывал вокруг своего стола в наушниках. В семь утра, особенно в такую метель, офис оставался пустым, и омега мог заняться ежедневной рутиной: разложить на столе босса необходимые папки, просмотреть задачи и встречи на сегодняшний день, сварить себе капучино и заказать роллы на обед. И все это можно сделать именно в том темпе, в котором Сэбрину было необходимо. Никто не отвлекал, никто не орал, никто не шушукался по поводу его нового вельветового зеленого костюма и вызывающе-воздушной блузки с импозантным бантом на шее. Только он удобно устроился на своем кресле, только поднес к губам чашечку с ароматным кофе и подергал мышкой, чтобы неспешно рассортировать входящую корреспонденцию, как из дверей лифта показался Дик Верано с воображаемой позади себя многотысячной армией чертей. Более точного определения такого резкого появления альфы на работе, секретарь придумать не мог. — Добр… — успел достать один наушник из уха омега, но руководитель только кивнул, и уже наученный горьким опытом, привставший было с места Сэбрин, плюхнулся обратно. Сейчас босса трогать не стоило, надо будет — сам позовет. — Сэбрин, зайди ко мне! Живо! — раздался приглушенный рык. Омега усмехнулся, хватая блокнот и движением губ стирая улыбку. Злить своим хорошим настроением взбешенного альфу — это как дергать тигра за усы, будоражит, но может быть опасно для здоровья или карьеры. — Слушаю. — Садись, — кивнул Дик на диванчик перед столом. — А хотя… — вскинул руку. — Закажи букет. Самый красивый, какой найдешь. Чтоб прям омега получил и понял, что это очень дорого. Но не просто розы в огромном количестве. Прояви фантазию. И отправь их на адрес Оливера Винтера. В карточке напиши: «Спасибо за приглашение. Мои поздравления с помолвкой. Надеюсь, что ты будешь счастлив»… — В аду? — зачем-то брякнул Сэбрин, и Дик удивленно поднял на него свои глаза. — В каком аду? — С таким настроением смерти желают, а не с помолвкой поздравляют… и мистер Винтер выходит замуж? За кого? За Митчелла Смита? Он же сексист. Дик нахмурился и, положив локти на стол, немного наклонившись вперед, спросил: — У тебя много времени рассуждать о пустяках? — Нет, — замотал испуганно головой Сэбрин. — Тогда выполняй. Букет должны доставить сегодня. И еще… это не тайна. Ну, — Дик неопределенно махнул рукой, — что он выходит замуж за Митчелла Смита. Они этого не скрывают. Давай, свободен. Мне работать надо. Сэбрин был бы рад возразить, что вообще-то только семь часов утра, да и декабрь на дворе с метелью, но только кивнул и тут же вылетел из кабинета, так же резво подлетая к рабочему месту. Букет искаться, конечно, не хотел. Тому Сэбрин видел несколько причин: во-первых, он подсознательно не хотел искать что-то красивое, и поэтому глаз все время цеплялся за какие-то веники — велика честь такому омеге, как Оливер Винтер, дарить охапки изумительных цветов; во-вторых, в голове то и дело настойчиво вертелась мысль, почему, опять же, такой омега, как Оливер Винтер, борец за все хорошее и против всего плохого, выходит замуж за откровенного сексиста Митчелла Смита. Вот как ни посмотри, а пара из них, как бульдог-альфа и новорожденный золотистый ретривер-омега. Представить можно, конечно, но с трудом. Впрочем, Сэбрин воспринял данный вызов в качестве личного и уже спустя час откопал по-царски величественный букет, со спокойной душой оплатил аж целых три тысячи долларов и уже звонил, чтобы дать точные инструкции по доставке, как из приоткрытой двери в кабинет показалась злая голова Дика. — Нет! Не на сегодня! А на двадцать третье декабря! Понял? — Хорошо, — кивнул Сэбрин и, когда босс хлопнул дверью, развернулся на своем кресле к монитору, гипнотизируя заставку с Эйфелевой башней. — Алло? Да, «Хаммер & Энвил», секретарь Дика Верано, Сэбрин Манэ. Да, это я оплатил. Да. Верно. Знаете… я хотел бы поменять надпись на карточке. Записывайте: «Я хочу, чтобы ты был по-настоящему счастлив. Поздравляю с помолвкой». Да, в конце подпись — «Д» с точкой. Большая, господи. От Дика Верано же. Верно. Ага… Так, доставьте не сегодня, а двадцать третьего декабря. Желательно, как можно раньше. Если никто не откроет – оставьте на улице. Поняли? Да, повторите теперь. Мне нужно проверить. Ага… да, верно. Ага. Да. Все верно. Чек пришлите по адресу фирмы «Хаммер & Энвил» на имя Дика Верано, старшего партнера. Окей, спасибо. Счастливого Рождества! До свидания. За новое пожелание на открытке босс ему еще спасибо скажет.

***

Хорошо, что его никто не видел сейчас. Ведь внятно объяснить, почему он уже битых три часа вертится перед зеркалом, Оливер не мог. У него не было никаких оправданий даже для себя, чего говорить о папе или, того хуже, о Митчелле? В ушах стояли фантомные причитания мистера Инверна, что Оливер и без этой тонны косметики красивый, и недовольное рычание Смита, мол, для кого он так наряжается? Уж не для Дика ли Верано? Конечно, упреков стало меньше, но все же они полностью не исчезли, и в какой-то момент Оливер чуть не сморозил глупость. Что бы началось, скажи он, пожав плечами, что да, все идеально без складочек выглаженные сорочки, все отпаренные пиджаки и брючки, вся новая косметика в ванной и на тумбочках, все танцы с бубном перед зеркалом в надежде правильно уложить непослушные волосы утюжком — все это для другого альфы, а не для жениха, Оливер знать не хотел. Впрочем, эта вечеринка, на которую он был приглашен Ареном еще месяц назад, была единственной возможностью извиниться перед Диком за ту некрасивую сцену и объяснить, что пригласить его на свадьбу — инициатива лишь Митчелла, к нему никакого отношения не имеющая. Он пытался на протяжении этих двух с половиной недель выцепить альфу, но тот, словно угадывая его порывы задолго до того, как Оливер понимал — вот он, удачный шанс, испарялся, исчезал, обрастая делами и совещаниями, словно новогодняя елка — игрушками. Его избегали. Намеренно и кое-где даже показательно. Но каким бы адвокатом был Оливер, не умей он переть с уверенностью бульдозера к задуманной цели? Одну, ту в которой свадьбы с альфой получилось избежать, он уже, можно сказать, похерил, согласившись, вторую — извиниться перед Верано, он херить не собирался. Конечно, особо Оливер над своими поступками и порывами не задумывался. Он хотел верить, что перед свадьбой, перед новой главой своей жизни, ему просто было необходимо закрыть все мучавшие его вопросы, попросить прощения у Дика за ту унизительную просьбу остаться друзьями — вот будь он на его месте, так же бы возмутился. Главное, в это было верить. Ведь иначе придется признать, что его тактика «забыть и жить дальше» не работает. Признать, что потемневшие глаза при виде помолвочного кольца вызвали в нем благоговейный трепет, подарили на какое-то мгновение надежду, что сейчас Дик украдет его из-под носа Митчелла, пометит, сделает своим, как в псевдо-рыцарских любовных романах, и никогда-никогда больше от себя не отпустит. Признать, что феромон, теперь все реже витавший поблизости, не давал покоя, а тело вспоминало школьные бессонные ночи рядом с альфой. Признать, что хотел в себя его член. — Твою мать! От таких мыслей красная стрелка аж к виску растянулась, хорошо хоть вовремя руку отнял, а то бы и на скулу заехал. — Черт-черт! Ух! — он уперся обеими руками в раковину и выдохнул, успокаиваясь. — Ничего страшного, сейчас исправим. По собственному скромному мнению, он выглядел, если не сногсшибательно, то точно великолепно: красная блузка с лентами на воротнике, темно-бордовый брючный костюм в гламурном стиле 60-х в виде акцентных пуговиц и аккуратного вкрапления люрекса, а на лице яркие алые стрелки, алые смоки и алые губы — все выгодно подчеркивало и его фигуру, к неудовольствию мистера Адамса-Смита, становившуюся все тоньше с каждой неделей, и бледность кожи, которую сам Оливер называл «аристократической». Только в мыслях, конечно. — Ну? — повертелся он перед зеркалом в ванной, выбежал в спальню, крутанувшись на маленьких каблучках уже там, и, улыбаясь, подмигнул своему счастливому отражению. — Сойдет для сельской местности. — Оливер! Он вздрогнул, но тут же узнав голос отца, вновь улыбнулся. — Я на втором! — Там цветы какие-то принесли. Ты не слышал? Иду, а они у порога лежат... — Цветы? Наверняка, от Митчелла. В последнее время альфа только и делал, что дарил подарки: цветы, сережки, браслеты, редкие книги по юриспруденции. Впрочем, это было лучше, чем очередное обсуждение скорого декрета и его прошлых отношений с Верано. — Сейчас принесу. Они какие-то странные. — Странные? — вновь переспросил Оливер и решил спуститься, проверить. Смит никогда оригинальностью не отличался. Или белые розы, или красные. Исключительно в количестве шестидесяти девяти штук. Что ж, подумал Оливер, замерев на последней ступеньке. Это был поистине великолепный и действительно странный букет, на первый взгляд показавшийся Оливеру верхом безвкусицы: и гортензии, и эустомы, и тюльпаны, и ландыши — все было смешано в нем, но стоило подойти поближе, рассмотреть каждый бутон и вдохнуть неповторимый аромат, который не вызывал тошноты из-за обилия различных цветов, а наоборот приятно обволакивал, напоминая о чем-то давно позабытом, как становилось ясно, сколько может стоить эта красота. — А от кого он? — радостно хлопнул глазами Оливер, прикидывая, в какую вазу его лучше поставить. — Не от Митчелла же. Мистер Инверн хмыкнул, поправляя шерстяной новогодний свитер и глядя на то, как белый пушистый кот, лениво виляя хвостом, неотрывно смотрит в окно, словно ждет кого-то. — Записка внутри. Кстати, а он у тебя всегда такой? — Какой? — спросил удивленно Оливер, вскрывая крафтовый конверт, тут же цепенея от смеси счастья, разочарования и злости. — Ну… он все время сидит на кушетке и пялится в окно. С ним точно все хорошо? Эй… Оливер? Все хорошо? — Д-да, — очнулся омега, хлопая глазами. Отец нахмурился и жадно втянул воздух, сверкая налившимися кровью глазами. — От него, да? От кого именно — уточнять не стал, и без этого все было понятно. — От него, — кивнул Оливер, выдерживая прямой взгляд. — Я сейчас выкину его на помойку. — Нет! — вцепился он ладошками в потянувшиеся к букету было руки. — Смотри! — тыкнул в нос отцу запиской. — Просто поздравление! — Ты его еще на свадьбу пригласил? Совсем с ума сошел?! — Это не я! — фыркнул Оливер, скрещивая руки на груди и обходя обеденный стол, чтобы в случае чего кинуться наперерез отцу, защищая цветы. — Это Митчелл. — Ага, так я и поверил. — Можешь ему позвонить и спросить, раз родному сыну не веришь. — Засчитано, — поджал губы после недолго молчания мистер Инверн, а после, делаясь еще серьезнее, спросил. — Что между вами? Только правду, Оливер. Мурашки волной пронеслись по позвоночнику, застывая где-то в затылке и отзываясь приятным покалыванием в ногах и в пальцах рук. Омега замер в оцепенении перед альфой, которого не мог ослушаться. — Мы... Я... Мне он нравится, — неожиданно удивленно, даже для себя выдохнул Оливер и повторил, видя изумленно вытянувшееся в испуге лицо отца. — Очень. Не будь у мистера Инверна здоровья альфы, прошедшего и огонь, и медные трубы, не переживи он засаду со своим отрядом в десять человек, только двое из которых выжили, включая его самого, он бы совершенно точно слег сейчас с сердечным приступом. Впрочем, ноги его и так подкосились, он упал на кушетку и чуть не раздавил грозно мяукнувшего кота, схватившись за голову руками. — Твою мать! — качался он из стороны в сторону, пока не вскинул полный надежды взгляд на опустившегося перед ним на колени сына. — Папа… это пройдет. Я сегодня все ему скажу. И за Митчелла извинюсь. И попрошу на свадьбу не приходить… Все пройдет… Не беспокойся… я не хочу быть с ним… я… — Оливер, сынок, — отец было потянулся к нему, но омега, улыбаясь, мягко отстранился. — На мне макияж, не хочу испортить… — Оливер… — вымученно простонал мистер Инверн, вновь роняя лицо в ладони. Катастрофа! Катастрофа! Столько лет и — все насмарку! — Оливер… — повторил он. — Оливер, сынок… Не порть ты себе жизнь, а? — он схватил его за плечи, встряхнул, как нашкодившего котенка. — Ну, зачем? Ты забыл, как тебе было плохо? — Я же тебе говорю, что я не собираюсь… — Да по тебе видно, как ты не собираешься! — выкрикнул отец, подскакивая с кушетки и чуть ногой не пиная нарезавшего неподалеку круги кота. — Я же вижу по лицу! Ну, вижу я! — помахал он руками. — Зачем тогда Митчелла мучаешь? — Мне он нравится! — Так нравится, что каждый час в доме его родителей блевануть хотел? — Папа! — Я уже тридцать лет — папа! — крикнул мистер Инверн, кидаясь к бутылке виски, одиноко стоявшей в углу кухни, рядом с бумажными полотенцами. Он никогда особо не прикладывался к алкоголю, прекрасно зная, что бывает с такими, как он, на гражданке, но в данной ситуации иного выхода не видел. Вернее, видел, но в окно. — Ты говоришь сумасшедшие вещи, — усмехнулся Оливер. Разве отец не видит его решимость все закончить на этой вечеринке? Подвести итог и распрощаться навсегда? Даже он в это поверил, по сто раз на дню себя убеждая. — Между нами ничего не было. — Дело не в том, что не было, — мистер Инверн аж целый стакан себе плеснул сразу. — А в том, что ты хочешь, чтобы было. Прав был Саммерс, надо было тебя вообще из страны увезти нахрен. В Канаду бы переехали. — Что? Страшная догадка озарила Оливера. — А ты думал? Саммерс — мой друг, а не твой. Ты думаешь, он бы не рассказал, что ты хочешь с этим гондоном, — он уперся сжатыми в кулаки руками в столешницу, — увидеться? Ты думаешь, он что-то ему передал? Ты думаешь, кто-нибудь бы дал тебе возможность с ним встретиться? — Как ты посмел… вмешиваться в мою жизнь? — выдохнул Оливер, не веря собственным ушам. — Ты был несовершеннолетним! — А сейчас?! Почему ты говоришь, будто бы мне не веришь?! Я принял решение! Я выйду замуж за Митчелла, нарожаю ему детей и буду безмозглым омегой, которым он хочет меня видеть, ясно?! Альфа вздохнул, прикрывая глаза. — Оливер… мне-то не ври. И себя в жертву не приноси. Я... прости, я не увидел раньше, не понял, что ты правда за него не хочешь... — Хочу! — Не перебивай меня! Не дорос еще, щенок! — мистер Инверн вздохнул, мазнув взглядом по съежившейся фигурке Оливера, обхватившего себя руками. — Не думал, что это когда-нибудь скажу… — он вновь тяжело вздохнул, каждое последующее слово давалось ему с трудом. — Но, если ты соберешься быть с этим… я дам свое благословение только при одном условии — те два психопата должны быть на другом конце земли от вас. Ты меня понял? Оливер глупо моргнул. Еще раз. В третий раз. Он всегда считал себя умным, но в последнее время мозг отчаянно сопротивлялся всякой новой информации и глубоким рассуждениям. — Что ты се… Вообще никак не ожидавший такого поворота событий он только открыл рот, чтобы уточнить, не померещилось ли ему только что сказанное отцом, который Дика терпеть не мог и был готов выносить того на расстоянии разве только трех метров, желательно в глубину и через крышку хромированного гроба, как звякнул дверной колокольчик и на пороге оказался запорошенный снегом Митчелл, счастливо сжимающий в руке три узких бокала и бутылку шампанского. — Хо-хо-хо-хо! Счастливого Рождества! О! — пару раз притопнув, чтобы с дорогих ботинок слетел снег, он развел руки и закружился на месте. — Чего такие кислые? Поругались? — Нет, — пришел в себя первым мистер Инверн и тут же перешел в наступление. — Шампанское? Сейчас? — Да, — улыбался Митчелл, явно поддавший еще на пути сюда. — Выпьем? Оливер? Подойди. На негнущихся ногах омега, все еще переваривающий услышанное, встал рядом, стараясь держать бокал прямо, пока Смит пытался аккуратно не разлить шампанское. — Ну! За будущую семью? — Ага, — загадочно кивнул мистер Инверн. — За будущую. И посмотрел на Оливера так выразительно, что стало понятно — он поддержит его в любом случае. Даже в том, где омега обреет голову налысо и уедет в тибетский монастырь.

***

Если бы не приставания Митчелла в салоне его «кадиллака», в котором он разве с него только штаны не стянул, а так обслюнявил всю шею и съел алую помаду, покрыв феромонами, кричавшими «мое» и «не трогать», Оливер бы так и оставался в собственном коконе, раскладывая, казалось бы, пятиминутный разговор с отцом по полочкам, сопоставляя каждый факт и взвешивая каждую интонацию. Неужели он имел в виду то, что имел в виду, а именно тот факт, что не был бы против, останься Оливер с Диком? Первый порыв открыть дверь машины и поскакать на вечеринку в надежде тут же отыскать Верано, вцепившись в него и рассказав, как он готов попробовать и плевать, что будет, омега подавил на корню, стоило вспомнить лицо Тейлора и кроваво-красные глаза Тео. Разве он не отказался от идеи быть с ним, потому что боялся прошлого? А ведь точно… ни разу за это время Оливер не думал о том, что отец может быть против. Он всегда его поддерживал и в этом поддержит. Его единственные страхи касались только его самого, его чувств и ощущений. Но Митчелл… и свадьба… нет! Что за бред! Он сегодня просто подведет итог своих многолетних страданий и закроет гештальт. А потом чувства сами как-нибудь пройдут! Но отец был так уверен… и мистер Саммерс, их директор, которого он случайно встретил и попросил связаться с альфой в надежде, что Дик его найдет, не рассказал Верано, а значит тот действительно не знал, где он… — Как я рад тебя видеть! — крикнул издалека Арен, и Оливер передернул плечами, прогоняя собственные мысли, любуясь другом: омега подплыл к ним в сверкающем черном комбинезоне с открытой спиной и бокалом сухого мартини в руках. — Твой жених? Арен наклонился для поцелуя и прищурился, явно оценивая стоящего рядом альфу. Никогда таких породистых красавчиков, помимо Дика Верано, он еще не встречал. Так и хотелось оказаться в этих каменных руках, почувствовать твердый стояк сквозь дорогую ткань штанов и прижаться мартовским котом к подбородку, навсегда растворяясь в этом еле уловимом аромате природного феромона. — Я тоже рад тебя видеть, — улыбнулся Оливер, едва касаясь губами чужой щеки. — Митчелл — это Арен, художник, хозяин вечера… — Меценат, благотворитель, омега, не замужем, одинок, без детей и вредных привычек, тридцать лет, — омега протянул изящную ручку с бриллиантовыми кольцами-печатками, и Митчелл, усмехнувшись, поцеловал ее. — Если есть такие же друзья-альфы просьба познакомить, — зажав визитку меж указательным и средним пальцем, он потряс ею. — Часики тикают. Чего стесняться? — Митчелл Смит, — альфа улыбался, и Арен искоса глянул на него, замечая, как жадно раздулись точеные ноздри, втягивая его запах, но промолчал, только поправил свои вымученные стилистом локоны и нахмурился. — А у меня уже есть жених. — Поздравляю, — не смог сдержать кислой мины Арен и, сделав глоток мартини, махнул рукой налево. Или изменщик, или любитель длинных волос, красивых омег и утонченной натуры творцов. Первых Арен готов был из пушки расстреливать, ко вторым относился с покровительственным снисхождением. Не его вина, что он так расцвел с годами. Пусть любуется. — Краткая экскурсия от самого автора. Желаете? — Не откажусь, — Оливер кивнул. В современном искусстве он мало, что понимал, больше тяготея к классическим мировым шедеврам, однако оскорблять омегу глупыми замечаниями не собирался, поэтому, схватив с подноса пробегавшего мимо официанта бокал с шампанским, принялся делать восхищенный вид. В последнее время актерские способности из него так и лезли. — Это, — Арен подвел их к аляповатой картине с треугольниками и ромбами, — я назвал «Бегущий человек в современном городе». — О, — со значением протянул Оливер, вообще не видя ни бегущего человека, ни современного города. — Эм… — замялся на мгновение Митчелл. — Так, — поджал губы омега и с видом оскорбленной невинности указал ладонью на розовый треугольник, — это голова. Это, — синие палки, — ноги, вот одна, вот вторая. Вот это, — огромный желтый круг, — рюкзак. Вот светофор. А вот это — ветки Нью-Йоркского метро. Вы давно, господа, ездили на метро? Вот-вот, понятно, почему нихрена не поняли! Оливер удивленно таращился на картину. Стоило Арену пояснить, где голова, а где пятки с руками, как он действительно на холсте увидел и бегущего человечка, и мигающий, словно живой, светофор, и тормозящее такси, и вход во зловонное метро. Это типа так работает современное искусство? Он со значением поджал губы. — Очень круто! — за него восхитился Митчелл, и Оливер только поддакнул, закивав головой. — Раз понравилось, пойдем дальше… А эта картина называется «Истинность». Вот альфа, — он указал на рваные холодных оттенков линии ладошкой, — а вот омега. — Они трахаются? — беспардонно уточнил Митчелл. — Ага, — ни капли не смутившись, ответил Арен. — Дикий, необузданный секс. Говорят, такой доступен только истинным. Но я не верю, — сразу пояснил он. — С нужным человеком и не такое быть может. А под кайфом… ой, тут же прокурор. Сделайте вид, что не слышали. Так, пошли дальш… О! А вот и Дик! Привет! — радостно замахал он рукой, и Оливеру отчего-то эту руку захотелось сломать. — Идите сюда. Первым, кого увидел омега, был вовсе не Дик Верано, а сногсшибательный, словно с обложки рекламы самого сексуального нижнего белья Сэбрин. Да что там говорить! Будь он в гребанном нижнем белье, смотрелся бы не так прекрасно! Женское в моде, да? Оливер женское не любил. Вернее, не так, женский гардероб ему нравился, только стилизованный под омег, а женские шмотки казались ему безвкусицей. Но почему — почему, черти бы его задрали! — Сэбрину так шли женские шмотки и аляповатые розовые шляпы, будто он не на рождественскую вечеринку в галерею собрался, а к королю Элизу в Англию на скачки. — Какая красота! — совершенно искренне восхитился Арен. — Покрутись. Да не ты! — расхохотавшись, хлопнул он по плечу Дика. — Ну, все знакомы, да? Оливер вновь почувствовал на своей талии крепкую хватку, а после — невесомый поцелуй в висок. — Да, — проговорил обманчиво-весело Митчелл. — Счастливого Рождества, — словно его не заметил, Дик протянул Арену красную коробочку французского ювелирного дома. — От меня с любовью. — Вах! Единственная мысль, посетившая Оливера в тот момент: только бы не кольцо! — Какие красивые! — Арен тут же снял с себя блестящие серьги, нацепил обновку и глянул в потухший экран собственного смартфона. — Как всегда, — и Оливер аж вздрогнул от осознания того, что это не первый такой дорогой подарок и не последний, — изумительно! Я никогда не дарю ничего альфам. Разве только бутылки роскошных вин, но тебе, — омега подмигнул довольному Верано, совершенно избегающему смотреть на Смита и Оливера, — я ее пришлю на дом. — Тогда... буду ждать, — Дик поправил бабочку на горле. Идеальнее альфы не существовало. — А где Китти? Почему эта куколка здесь с тобой? — Арен толкнул локтем озиравшегося по сторонам Сэбрина. — Ищешь новую жертву? — Жертву? — фальшиво оскорбился секретарь. — Ты имел в виду, наверное, счастливчика? — Кстати, — тут хозяин вечера обратился ко все еще довольно улыбавшемуся Митчеллу и вновь заметил непреклонный восхищенный блеск в стальных глазах, — тоже не замужем. Его можно записать для друзей под вторым номером. Эй, Дик, ты куда! Альфа, уже целенаправленно куда-то направляющийся, удивленно оглянулся через плечо: — Я заметил Хамсворда. Сейчас подойду. Отдыхайте. Только Арен успел проговорить что-то про нахала, как Оливер, неожиданно резво вырвавшийся из ослабевшей хватки своего жениха, выпалил: — Там Микки! — хотя никакого Микки Кьюта-Хамсворда он не увидел. — Пойду, поздороваюсь. — Я с тобой, — сделал шаг вперед Митчелл. — Нет! — Оливер испуганно поднял руки вверх. — Мы будем болтать о личном. Все, отдыхайте. Стоило ему пройти несколько шагов, завернуть за угол, мчась вслед за широкой спиной, очертания которой он знал наизусть, как его схватили за плечи, утянули в кромешную тьму и, встряхнув хорошенько, будто мешок с картошкой, болезненно приложили затылком. И Оливер, неожиданно почувствовавший себя беспомощным из-за вмиг взбунтовавшейся омежьей натуры, которая предательски подкосила коленки, оказался зажатым между стеной и жарким телом Дика. — Не наигрался? Зачем мучаешь?