Dirty White

Куда, несчастный, скроюсь я, бежав От ярости безмерной и от мук Безмерного отчаянья? Везде В Аду я буду. Ад – я сам. На дне Сей пропасти иная ждет меня, Зияя глубочайшей глубиной, Грозя пожрать. Ад, по сравненью с ней, И все застенки Ада небесами Мне кажутся.

Дж. Мильтон, «Потерянный рай»

This scar is permanent, Summer will always turns to fall. Please, don't leave me yet. Why can't you take me with you?

Tear Out of Heart – Incomplete

Туман. Вот из чего состоял его мир – из густого, слегка колышущегося, будто от легкого ветра, тумана. До тумана было ничего. В тумане время шло по-своему: вечность перетекала в секунды, чтобы затем так же плавно перейти обратно в вечность. Он жил внутри этой вселенной, внутри, как он понял, собственного сознания, не зная ничего другого. Он не знал, где находится, есть ли у этой дымки конец, не знал даже, кто есть он сам. Потом сквозь туман прорезался свет – мутный и слабый. Значит ли это, что ему становится лучше? Ему был неизвестен ответ на этот вопрос, но во всяком случае, воспоминание о свете было его первым явственным воспоминанием с тех пор, как он выпал из небытия в грозовую тучу. Спустя несколько секунд – или несколько вечностей – пришла боль. И вот это, пожалуй, действительно лучше. Он ухватился за нее как за единственную нить осознанности происходящего и с ее помощью принялся изучать свое тело. Боль подразделялась на оттенки и подвиды. Тупая ноющая боль поднималась от крестца, цепляясь, будто плющ, за позвоночник, и достигнув затылка, растекалась по нему густой, вязкой волной. Боль стучала в голове, ударяя крошечными железными молоточками по внутренним стенкам черепа. Боль проносилась незаметной по венам и оседала на кончиках пальцев колючими осколками. Первая скрипка этой симфонии располагалась в районе шеи. Островок жгучей боли, которая вновь и вновь прикасалась к коже раскаленным железом. Густым басом виолончели ещё одна боль гудела где-то внизу, – в руках, понял он через бесконечные сотни и тысячи доли секунд – то накатывая злым приливом, то отступая куда-то за грань и оставляя после себя немое, тянущее оцепенение. Наконец, барабанный бой тысяч тамтамов агонировал в груди, то и дело сбиваясь с ритма. Где-то там, помнил он, было его сердце, и трепещущие легкие раз за разом ударялись о почти неподвижные ребра в безуспешных попытках раскрыться. Кровь, омывающая его вены, обезумевшей птицей билась в череп, не находя выхода из клетки пережатых сосудов и выкрученных мышц. Еще через какое-то время тишину грозовой тучи нарушили звуки. Они приближались и отдалялись, затихали и снова возникали будто из ниоткуда. Призрачные и бесформенные. Голоса. А потом в его легкие ворвался поток воздуха. Грубые руки запрокинули его голову, жесткий и сухой рот приник к его рту и принялся дуть. Воздух проникал в него против воли, мощным непрерывным потоком, будто его накачивали насосом. Лёгкие горели и выли, упираясь в стену из ребер, силой пытаясь продавить себе дорогу наверх. Когда рот отодвинулся, он впервые почувствовал запах своих тюремщиков. Запах крепкого табака, алкоголя и пота, затхлый запах испорченных зубов. – Дыши! – заорал над его ухом голос. – Дыши, мать твою, дыши! Его с силой встряхнули за плечи, голова безвольно дернулась вперед и назад, и железные молоточки внутри сменились на огромную кувалду. Жесткие губы снова соединились с его губами, в горло потекла влажная струя прошедшего через чужие легкие воздуха. – Давай же, сука! – продолжал кричать невидимый голос, и он думал: хорошо. Я буду дышать. Все что угодно, пожалуйста, только не делай этого больше, я не вынесу еще одного раза. Его вдруг ударили по лицу. Еще раз. Крепкая пощечина, от которой правая щека онемела. Он понял, что если не начнет дышать, его будут бить снова и снова. И самое страшное, этот смрад, этот заражающий смрад опять проникнет в него. Приложив неимоверные усилия, он сделал вдох. Выдохнул. И замер в ожидании, что его грудь сама поднимется, как делала это всю жизнь без каких либо усилий с его стороны. Но грудь не поднялась, и тогда он задышал как можно чаще, чтобы выветрить этот дрянной запах из собственного тела. – Уф… Чуть не откинулся. Перед его глазами проступили размытые силуэты. Их было два. – Я, видимо, слишком большой заряд на этой хреновине выставил, – виновато пробасил первый силуэт. – Баран, – хрипло выругался второй. – Знаешь, что было бы, если бы он коньки отбросил? Шершавая рука взяла его за подбородок и задрала кверху лицо. – Э-эй. – Его снова похлопали по щекам. – Слышишь меня? «Слышу», – хотел ответить он, но сумел издать только слабый хрип. В лицо брызнула ледяная вода. Он поморщился и хотел отвернуться, но крепкая рука по-прежнему удерживала его голову. – Очухался наконец? Капли смыли чужую слюну с его губ, и он смог произнести: – Где я?.. Реальность приобрела более четкие очертания, и ему удалось разглядеть их. Двое мужчин, оба высокие и мускулистые. Один стоял чуть поодаль – смуглый, бородка клинышком, внушительный нос с горбинкой и короткие черные волосы. Второй был ближе – кожа светлая, руки в татуировках, голова без волос совсем. – Это неважно, – ответил тот, что с наколками. – Кто вы?.. – Это тоже неважно. А вот кто ты сейчас имеет огромное значение. А кто же он? Очевидно, найдя ответ на этот вопрос, он ответит и на предыдущие два. И какая-то часть его мозга, вероятно сознававшая всю рискованность его положения, выдала необходимую информацию. Его зовут Ягами Лайт. Ему двадцать четыре. Он работает в полиции. И пять лет назад он обрел еще одно, гораздо более известное имя – Кира.