Кожа как ощущение

      Первые пару дней «после» даются тяжелее всего.       Если закрыть глаза, то не видно. Если закрыть глаза, то радиальные белые круги от тюремных ламп выжгут тебе жёлтые радужки. Если закрыть глаза, то всё видно только лучше, чем прежде.       Никакого Олега нет — а его видно. Вот незадача. С его стороны очень некрасиво вот так появляться под веками, вплавляться в воспалённые бессонными ночами белки глаз. Садиться рядом, пачкать своим запахом ему кожу. Трогать магистрали вен под мрамором кожи: живой хоть ещё?       Уже мёртв на целую жизнь вперёд. Тело схоронили на заднем дворе тюрьмы и даже отметки не оставили. Ну не кресты же ему ставить. Олег — это крестик. Разумовский — это про нолики. «Нарисуй на бумаге простой кружок. Это буду я: ничего внутри. Посмотри на него — и потом сотри». У него туберкулёзно хрипят лёгкие, кажется, сырость и холод стен каталажки переползли в альвеолы на пмж.       Не у каждого, у кого можно прощупать пульс — есть сердце. Олег родился с сердцем, а потом потерял его где-то. Сергей сердце обменял и взамен получил нечто тёмное и жестокое, с около божественным свечением. А потому он не долготерпит, не милосердствует, завидует, превозносится, бесчинствует, раздражается, мыслит зла. Ищет своего. Наощупь, в темноте иссушенной башни, в каждом сне, стоя по колено во внутренностях людей, в истеричном крике.       Любовь все покрывает — не важно дрожащие колени одеялом или скрюченные в мёртвой хватке пальцы ладонью. Всему верит — каждому оправданию, каждому его «они издевались надо мной, а я не мог дать отпор» и каждому своему «я дам» (всем по заслугам, не переживай). Всё переносит — хотя рассказы о плавящейся коже и лопающихся в огне глазницах почти (не)переносимы. В первые ночи вообще приходится вдыхать через раз. Перенося, Олег мысленно оставляет отметку: «Осторожно. Хрупкое».       В двоичном молчании так много всего: рассуждения, осуждения, восхождения, заблуждения, Питер и область, моральный кодекс, высота падения, перекрестье пальцев, дистанции спасения — если хочешь быть спасёным, конечно. Олег не навязывается. Только в этом молчании дешёвый фастфуд сменяется домашней едой. Вафельные квадраты чётко отмеренные, с выемками, куда можно сложить что угодно: в одну страхи, в другую слёзы, в третью исповеди.       — Ты злишься? — в какой-то момент вдруг спрашивает мальчик на белом фоне стены.       Олегу некогда злиться. Его жизнь — грустное видео про сбитых на дороге животных.       — Нет.       — Ты убьёшь меня?       Почти просьба. Он считает это даром свыше: не от рук в крови по локоть, но памятуя о достоинстве, переломленном о прутья тюремных решёток. Хруст, как от первого снега. Психоделично завораживающе. Волшебно, как раковая опухоль. Очаровательно, как пальцы пропущенные через мясорубку. Потому что если не ты, то я.       «По-твоему, я могу?», — хотел спросить. Не посмел.       Лёжа на спине, стоя на коленях, с губами прижатыми к фалангам, с распахнутыми инеистыми глазами — как угодно, но он одержимо-нездоровый, почти психопат, а теперь официально ещё и убийца. Всё возвращается ему в гематомах на рёбрах, куда приходились удары и в разбитых губах, которые никак не вяжутся с нежным мальчиком: куда ему в драки, вдруг его там обидят, обругают. Олег дырявит взглядом чужое лицо.       — А ты бы убил?       В мире счастливых людей, быстрого обмена веществ, здорового питания из пророщенной пшеницы и сессий осознанности они вычеркнутые детали. Грамматика дрожащего от ярости голоса ему не вполне ясна.       — Сначала они. Они все.       Может, потому что направлять на верный путь это не его. Сердечные стуки не ему брать, в его-то грубые руки.       А может, потому что любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.       В конце концов, Олег не пёс-поводырь.       Вафли остывают. И Серёжа тоже.