Конченые

      Если вы никогда не мечтали ударить Филла Эстерлейна, то это значит, что вы или совершенно его не знаете, или вы его родственная душа. Или буддийский монах. Или мертвец.       Даже я хочу его ударить. И я с удовольствием избил бы его до кровавых соплей и порванной селезёнки, если бы у нас не было ненормальной связи и бесконечного доверия.       Ну, хорошо, я вру.       Я бил его. И он меня. Но пиздились мы лишь во время наших безобразных ссор, которые не заканчивались до тех пор, пока мы банально не уставали. Только знаете, что? Я не помню, как бил его. То есть я так сильно злился, что даже не замечал этих ударов и мне они не приносили ни удовольствия, ни облегчения. Даже больше скажу: я и его ударов-то не помню.       Если вы спросите меня: он бил тебя? А ты его? Я отвечу: да.       Если вы спросите: тебе было больно? Я отвечу: хуй знает.       Честно.       Не знаю, как объяснить.       К чему я это говорил?       Ах да. Бить Филла во время срачек — нормально. Бить его, когда он выбесит очередным капризом — нет.       Вот так вот. Мэтт Эстерлейн — сама порядочность. Мистер Железное Терпение.       Я об этом думаю потому, что прямо сейчас мы провоцируем нашего секьюрити, который нас обоих уже заебал, но мы не можем уволить его из-за каких-то юридических заморочек. А жаль. Потому что он буквально преследует нас, стоит нам покинуть туравтобус, тонированную машину или номера гостиниц. Продыху от него нет. Хотя его задача — охранять нас, а не путаться под ногами. Удивительно, как он ещё в номера наши не заходит и не спит под нашими кроватями, как какой-нибудь сраный монстр из третьесортных страшилок.       Этот секьюрити, я даже не помню как его зовут, он всегда смотрит на Филла так, словно больше всего на свете мечтает ударить его.       Или выебать.       Или сначала засадить ему до посиневших от нетерпения яиц, а потом отхуярить его ногами как провинившуюся больную псину.       Иногда я тоже хочу так сделать.       Этого секьюрити, который сейчас с каменным непробиваемым лицом смотрит на оголенный крестец моего брата, раньше мы называли его пидором. Но потом куда более образованный Джордж, наш басист, сказал, что он похож на Цербера. И мы стали называть его Цербером-Пидором. Цербидором. Пидороцербером.       Уёбищем.       Так называл его Гюс, наш барабанщик, всегда любивший вкус и простоту.       Я кладу руку на то место, где задралась футболка, и щекочу Филла. Он пищит как девчонка и ржёт как солдат. Меня привычно бросает в озноб от его женственной мужественности. Мужской женственности. Я не знаю. В нём это сочетается так гармонично, что кажется если не естественным, то, по крайней мере, не отталкивающим. Даже притягательным.       Кадык Пидороцербера чуть поднимается вверх, а затем опускается. Он сглотнул. Что, слюнки накопились от такого зрелища?       Когда Филл успокаивается, я по-хозяйски глажу его по ноге и хочу этим жестом показать, что Филл — это моё. Я могу трогать его, где хочу, я могу разговаривать с ним на любые темы, я могу его выебать и избить. Он весь мой. И, что самое главное, он всегда рад мне. Он счастлив, когда я говорю с ним, трогаю и трахаю, и я уверен, что если бы я периодически пиздил его вне ссор, просто так, то он бы и не думал на меня обижаться.       А знаешь, почему так, Цербидор?       Потому что я — весь его.       Филл выгибает спину и подаётся чуть вперёд, ближе ко мне. Его лицо неприлично близко к моему, и мы молча сидим, смотря друг другу в глаза.       Мы любим провоцировать этого мудака, потому что знаем, как он жаждет отыметь Филла. Отыметь, отпиздить и нассать на избитое лохматое чучело, хрипящее в луже собственной крови и пускающее пузыри из соплей и слюней на последнем дыхании.       Об этом ты мечтаешь, сидя на толчке и полируя свой хуй, да, уёбище?       Филл вдруг улыбается, упирается лбом мне в плечо и кусает меня.       — Сучка, — со смехом говорю я и задираю его футболку ещё выше, чтобы оголить рёбра и провести по ним пальцами, как по струнам гитары. Филл извивается, игриво визжит и просит меня перестать.       Всё выглядит так, будто мы просто дурачимся, но только полный идиот не поймёт, что скрывается за всеми нашими движениями и взглядами. Наш Пидороцербер тоже всё понимает, но ничего сделать не может — он ведь знает, что мы его пошлём и будем правы, а если он расскажет прессе о том, какие мы ужасные аморальные братья, то ему придётся продавать собственных детей на чёрном рынке, чтобы выплатить сумму штрафа. Потому что в контракте, который он подписал, обязательным условием является молчание. Если он откроет рот, то будет уничтожен. Он — не мы.       А мы можем полизаться у него на глазах, я могу отсосать Филлу прямо здесь и сейчас, а его сперму размазать по лицу Цербидора, и он ничего не сможет сказать или сделать — когда он с нами, у него нет своего мнения. У него нет личности. Нет желаний. Нет даже имени, потому что мы его напрочь забыли.       — Пойдём, — говорю я, когда вижу, что у этого уёбища в штанах напряглось.       Знаете, это ужасные чувства. С одной стороны, я хочу его убить. С другой… вы сейчас возненавидите меня. Мне приятно. Да, мне нравится, что многие хотят Филла, а не только это пугало. И мне нравится, что Филл никому ничего не обещает и никому даже не думает отдаваться, потому что у него есть я.       Мы заходим с ним в мой номер, оставляя Пидороцербера наедине с пустым коридором отеля и стояком. Как только я закрываю дверь, Филл припадает к моим губам, а потом со звонким чмоканьем отстраняется.       Вы можете подумать, что он это сделал нарочно, чтобы уёбище услышало и скривилось, но не совсем. Филл всегда очень громко целуется. А ещё он слюнявый. Правда. Если вы планируете с ним целоваться, то рекомендую ничего не пить перед этим — он вам зальёт всю глотку своими слюнями. Напьётесь.       Кстати.       Может, вам интересно.       Вы ведь знаете из всех этих однотипных интервью, что Филл мечтает о личной жизни, о большой любви и подобной хуйне (словно девочка-подросток, грезящая о прекрасном принце). Но ему не с кем завести чувственный и страстный роман, потому что мы общаемся только с нашей командой, старыми друзьями и семьёй. Иногда бывают пьянки и банкеты со знаменитостями или миллионерами, но Филл не хочет превращать свои отношения в заголовки статей. А с фанатками или фанатами он дел иметь не хочет, даже спать с ними наотрез отказывается. Такой вот он.       От недостатка любви в его голове что-то щёлкнуло, коротнуло, дало сбой. И он влюбился в меня. Потому что я подхожу ему по всем параметрам: он уверен во мне, потому что я пережил с ним кучу дерьма и всегда его защищал, мы доверяем друг другу, поддерживаем, принимаем такими, какие мы есть, и, чего греха таить, я красив (так же, как он. Ну, ладно, я всё-таки немного красивее).       Он понял, что ищет именно всего этого в своём потенциальном партнёре, и тогда зачем далеко ходить?       Только он сраный эгоист, забывший, что у нас одни чувства на двоих, и если любит он, то люблю и я. Мы делим поровну всё, и даже когда Филл внезапно для нас обоих заинтересовался мной, я заинтересовался им.       Всё просто.       Мы часто говорим на интервью о нашей невероятной связи, о наших узах, о том, что у нас душа на двоих. И эти слова — не пустой звук. Не ложь, придуманная нашими продюсерами и менеджерами, которая, по их расчётам, должна хорошо продаваться. Это чистая правда. Которая, да, всё-таки хорошо продаётся.       Филл снова ударяется своими губами о мои и тянет меня за футболку.       Он, кстати, не умеет целоваться. Не знаю, чего от него ждут его фанатки и те, кто мысленно уже вышел за него замуж. Чего от него ждут те, кто ненавидит его, потому что мечтают выебать в обе дыры.       Он наглый, капризный, упёртый, эгоистичный и надменный. Он бревно в постели. Он бытовой инвалид.       Он ужасен. Честно.       Но знаете, когда Филл действительно хорош? На сцене и перед камерами. Тогда в нём просыпается другой человек, я бы даже сказал, что другое существо, которое своей безумной энергией сметает всё на своём пути и может вызывать только два чувства — или обожание, или острую ненависть. Или и то, и другое одновременно.       Я не фаталист, но порой мне кажется, что судьба рок-звезды ему была предначертана. Филл правда ничего не может за пределами сцены. Он это прекрасно знает, но даже не пытается чему-то учиться, ему нравится такое положение вещей. Потому что люди, которые его обожают или которым он платит, сделают всё для него. Ради него.       Если вам кажется, что вы любите Филла Эстерлейна, то смиритесь: вы любите только разукрашенную, порой карикатурную картинку, совершенно иное существо, которое просыпается, когда костлявые ноги моего брата поднимаются на сцену, или встают напротив камеры, или садятся на диванчик перед очередным журналистом.       Если вы считаете, что правда искренне любите Филла Эстерлейна, то послушайте моего совета: переживите это чувство и выйдите замуж за хорошего человека. Потому что если произойдёт чудо и вы заинтересуете Филла, то он станет вашим главным разочарованием в жизни. Он станет вашим кошмаром.       Поверьте, я же забочусь о вас. Разбивать сердца — это одно, а становиться разочарованием — это совсем-совсем другое. Поэтому, правда, лучше пострадайте в сладком томлении, поваритесь в этой ебанутой влюблённости, подрочите на него немного (только руки помыть не забудьте) и возвращайтесь в реальный мир.       И это нормально. Я такое даже поощряю. Это хорошие воспоминания о юности. Хорошее время. Возможно, даже лучшее в вашей жизни.       Я считаю, что у каждой девочки должен быть в биографии тот позорный момент, когда она плакала от несуществующей любви к знаменитости. Считаю, что каждая девушка должна однажды хладнокровно снять со стены плакаты с бывшей любимой группой и ненавидеть себя за те ночи, когда её пальчики скользили под резинку намокших трусиков.       Вот только не надо мне говорить про «не нужно грести всех под одну гребёнку!», «не все такие!».       А вот буду. Буду, блядь, всех грести под одну гребёнку.       Потому что я такое же говно, как Филл, которого вы так сильно любите.       Даже он, запутавшийся в своей ориентации, раньше спускал на фотки полуголой Бритни Спирс. На Милен Фармер, его любимую певицу, кстати, нет. Она для него всегда была почти что святой.       Однажды мы с Джорджем поспорили, кто дальше кончит.       Мы включили какой-то отменный гэнг-бэнг, положили подушки между нами, чтобы создать иллюзию приличности, и приступили.       Я попал на икону. Понятия не имею, кто её туда поставил.       Джордж заплакал от смеха, а Филл, которому мы рассказали об этом и даже показали, плюнул от хохота.       Просто чтоб вы понимали: если бы я попал на плакат с Фармер, он бы меня изуродовал. Взял бы ночью нож и отрезал бы мои волосы и исполосовал бы всё лицо.       Я не шучу.       А Филл тем временем валит меня на кровать и вжимается в меня. Будто хочет стать со мной одним целым. Играя со мной в коридоре, чтобы побесить секьюрити, он по-настоящему распалился и теперь хочет продолжения.       А если хочет Филл, хочу и я.       Он неумело облизывает мою шею и ёрзает на моих бёдрах, я чувствую жар его тощего тела, я вижу его взгляд, полный желания.       И мне сносит крышу нахуй. Я не могу больше думать.       В голове — пустота. Звенящая и искрящаяся.       Я не знаю, как объяснить.       Вы поймёте мои чувства, только если когда-нибудь вам в пах упирался возбуждённый член вашего близнеца, которого отчаянно хотелось отыметь.       Я обхватываю Филла руками и резко меняю нас местами. Я чувствую, чего именно он хочет, или он отражает мои собственные желания, не знаю, в такие моменты я путаюсь в нас самих.       Без лишних прелюдий я стягиваю с него штаны, которые и так держатся на одном честном слове — ведь девочкам в первых рядах так нравится смотреть на его костлявую задницу, с которой съезжают джинсы — и поглаживаю через ткань боксеров твёрдый член. Филл двигает бёдрами мне навстречу, шумно сглатывает и судорожно сжимает моё запястье.       Я наклоняюсь ниже и чувствую знакомый запах. Слишком знакомый.       Слишком мой.       Как только мы закончим, я расскажу вам кое-что интересное. Обещаю: вам не понравится.       Знать, какая на вкус головка члена вашего близнеца, это одновременно и самое отвратительное в мире ощущение, и самое потрясающее.       Честно.       Филл дёргается и тихо стонет.       Я заглатываю глубже и помогаю одной рукой, другой же надрачиваю себе.       Я упиваюсь этими мгновениями. Я ненавижу эти мгновения.       Я стараюсь изо всех сил, чтобы Филлу было приятно. Я хочу убить его. И себя.       Он облизывает пересохшие губы, шепчет моё имя, и голова его мечется из стороны в сторону. Он осторожно толкается мне в рот, потому что не может терпеть, потому что он хочет большего, но старается держать себя в руках и не причинять мне неудобств.       Блядь.       Филл кончает быстро и с каким-то гортанным, совершенно не возбуждающим звуком.       И вы ошибётесь, если подумаете, что мне он не понравился.       Филл обхватывает моё лицо двумя руками, притягивает меня к себе, громко сглатывает и слизывает с моих губ и подбородка собственную сперму.       Я, кстати, ещё не кончил.       Он, вспоминая об этом, как-то глупо, но тепло улыбается, переворачивает меня на спину и неумело обхватывает губами мой член.       И я ненавижу и обожаю его так сильно в этот миг, что у меня, кажется, вот-вот взорвётся грудная клетка от эмоций.       Я кончаю быстро и неожиданно даже для самого себя. Филл чуть не давится брызнувшей в его глотку спермой.       Утром на интервью мы оба будем переглядываться и давиться беззвучным хохотом: смотрите, один брат снова витает в розово-сладких облаках, рассказывая о безграничной и чистой любви, а другой повторяет однотипные байки про сотню тёлок, которых он выебал за одну ночь на школьном дворе.       Да-да, те самые братья, которые за несколько часов до интервью отсасывали друг у друга в номере.       Представляете, какая мерзость?       Филл лениво поднимается с кровати и бросает:       — Я в ванную.       Точно, я же обещал вам рассказать кое-что про него. Так вот. Пристегните ремни.       Не удивляйтесь, но он может не ходить в душ. Я серьёзно. Эта сука может два дня не мыть член, но обязательно накрасит глаза. Даже дома. На интервью он рассказывает о своей чистоплотности, но если кусочек еды упадёт на пол, Филл спокойно поднимет его и сожрёт как вечно голодная собака. Недавно он на моих глазах пытался поддеть ложкой упавшее мороженое. Я тогда подумал: спасибо, блядь, что хоть ложкой, а не пальцами, как раньше. А то бы ещё сидел потом и выковыривал зубами остатки засохшего мороженого из-под ногтей.       Не знаю, не помню, попало ли на камеру то, как он рыгал. Но если оператор всё же заснял это и выложил, то вы могли услышать этот пиздец. Я, кстати, уверен, что большинство поклонниц это видео не отпугнуло (если, конечно, у них нет фобии на отрыжки), потому что сразу после этого звука он состроил очаровательнейшее ебало. Он всегда так делает. Возможно, кто-то даже умилился от этой сцены. Хотя, зная некоторых фанаток, я не удивлюсь, что они разревутся от счастья, если Филл насрёт им на лица, а потом состроит самую невинную гримасу и улыбнётся им приторно-нежно. И вообще, наверняка найдутся те, кто захочет заплатить за это. И потом они не будут мыть лица до конца жизни.       Я серьёзно.       Несколько раз он обоссался во время сна. То есть я хочу сказать, что уже будучи взрослым. В гостиничных номерах. И лучше вам не знать, сколько раз я в детстве просыпался в мокрой воняющей постели. Думаю, вы уже поняли, что я видел после этого. Да — милую улыбку и ласковый взгляд. Филл никогда не чувствовал за собой вины даже в таких ситуациях, и поэтому ни о каких виноватых и извиняющихся глазах и речи быть не могло.       И вы просто не поверите, кто убирал, блядь, за ним. Конечно же, Мэтт Эстерлейн — мистер Железное Терпение и Ну-Ты-Же-Мой-Старший-Брат. Потому что кому-то было до покрасневших ушей стыдно перед матерью и персоналом. А передо мной — нет.       Даже не знаю, считать это счастьем или наказанием.       Хотите поржать? Нет, правда, хотите?       Мне порой кажется, что наша с ним ебанутая связь, о которой мы с гордостью говорим, выросла на этом. На таких моментах. И потому что мы даже какие-то бытовые вещи до поры до времени не делали врозь. К примеру, мы спали в одной кровати и вместе мылись вплоть до тех пор, пока не уехали из дома и не стали гастролировать.       Ну ладно, я и так много правды сказал. И почему-то только о плохом говорил. Нужно и хорошее вспомнить, он же, в конце концов, мой брат. Моя кровь и все дела.       Что ж.       Смотрите, если Филл назовёт вас своим близким человеком, то можете не сомневаться — он всегда вас поддержит. Он порвёт за вас. Но в таком случае придётся бесконечно бороться с желанием уебать его обо что-нибудь и терпеть его. Он будет говорить, как плохо вы выглядите и как безвкусно вы одеваетесь, блевать с перебуха на ваши новенькие дорогие джинсы. Он будет показывать вам свои сопли, если простудится, и на ваших глазах выдавливать прыщики с белой жидкостью внутри, которые появляются на его плечах после того, как он обожрётся сладким.       Если Филл Эстерлейн портит ваши вещи, ковыряется при вас в ушах и жалуется, что у него воняют ноги, то это значит, что он вас искренне любит и всегда будет на вашей стороне. Даже если вы убьете человека ради забавы или трахнете кота. Он наймёт вам лучшего адвоката, будьте уверены, и не возьмёт у вас за него ни копейки.       Но на сегодня, пожалуй, хватит с вас информации. Переварите пока это. А у меня глаза слипаются после наших с Филлом игр. Я подремлю немного.       Вы только никуда не уходите, самое интересное, отчего вас стошнит, впереди.       Если не стошнит — вы скажите мне, я пожму вам руку. Если захотите, то даже мыть её не буду.       Ну, вы понимаете.

***

      По правде сказать, я рад, что в его голове что-то дало сбой и он влюбился в меня.       В детстве, когда я впервые стал «встречаться» с девчонкой, хотя на деле мы всего лишь ходили за ручку и показывали друг другу письки, Филл ревниво объявил, что хочет забрать мой первый поцелуй. И быстро добавил: а ещё можно потренироваться друг на друге.       Я согласился без задней мысли. Я ведь уже говорил, что мы тогда всё делили поровну и всё делали вместе.       Вообще всё.       Я не шутил и не преувеличивал.       И мы тогда поцеловались.       Я помню его нерешительность и ощущение тёплого мокрого языка у себя во рту. Помню его слюни и подрагивающие ресницы, помню собственные неумелые движения и его дыхание.       Помню, как у меня впервые встал на него.       Кстати, та девчонка круто целовалась. Но с ней было не так здорово. Ха.       Когда чуть позже Филл признался, что его больше интересуют мальчики, я был в бешенстве. Не из-за его ориентации. Из-за мысли, что рано или поздно кто-то трахнет его.       Кто-то сделает больно моему Филлу.       К счастью, даже в постели я стал его первым.       Я не жалею. Я действительно рад этому. Потому что если я и делал ему больно, то это было случайно, и тогда я страдал вместе с ним. Я никогда не желал ему зла. И он это знает.       Я не воспользуюсь им и не брошу, я всегда буду рядом. Потому что нас связывает нечто гораздо-гораздо большее, чем влюблённость и желание поебаться.       Это что-то больше любви. Это выше всего на свете.       Я не знаю.       Это какой-то пиздец.       Понятия не имею, шутит Филл или нет, но он всегда отказывается спать со мной перед выступлениями: он объясняет это тем, что после секса поёт гораздо хуже. Но вчера мы отыграли последний концерт в первой части тура, а это значит, что на две недели мы свободны.       Ну, почти.       За нами всё так же бегают операторы и папарацци, рядом ошивается команда и где-то маячат фанатки, которых отгоняют секьюрити.       Но сегодня нам похуй. Нам хочется отдохнуть. Хоть немного.       Именно поэтому ко мне стучится Филл. Иногда я просто не понимаю, зачем мы каждый раз берём два отдельных номера. Для кого разыгрываем эту комедию? Все и так в курсе, что мы постоянно бегаем друг к другу и сидим в одной комнате. Да-да, мы часто просто разговариваем или во что-то играем. Почти всегда. А ещё с Джорджем, Гюсом и иногда с одним из наших продюсеров. Вечера в одиночестве мы проводим очень редко, только когда уже совсем нет никаких сил. Но даже уставшие, мы предпочитаем молча сидеть все вместе.       Порой мне кажется, что у меня три близнеца, блядь, и если кого-то из них нет рядом, я чувствую себя сломанным роботом.       Но вам же неинтересно слушать про наши обычные вечера. А мне, давайте будем честны, неинтересно про них рассказывать.       Ну скажите, что вы предпочтёте: воспоминания о том, как мы играли в монополию бухими и чуть ли не ссались от смеха, или воспоминания о том, как я вдалбливал знаменитого Филла Эстерлейна в кровать, пока за окном скандировали наши песни фанатки, а по ТВ, который я включил, чтобы заглушить наши стоны, транслировали репортаж о теракте в метро?       Ответ очевиден, правда?       Итак, ко мне стучится Филл. Я, задумавшись, продолжаю лежать на кровати, а этот дебил начинает скребстись в дверь. Как животное во время течки. Я не знаю.       Я открываю ему.       Он набрасывается мне на шею буквально с порога, и я успеваю заметить испепеляющий и полный презрения взгляд Пидороцербера, оставшегося, как всегда, в коридоре. Филл вжимается в меня и жадно целует. Словно мы не виделись не пару часов, а целую вечность.       Он, кстати, никогда не приходит неподготовленным. Если он начинает тереться об меня и тихо поскуливать, это значит, что он разработанный и чистый. Он где-то услышал или вычитал, что ебля без подготовки портит кожу и приводит к ранним морщинам.       Если вы знаете, кто такой Филл Эстерлейн, то вас это не удивит. Даже не вызовет улыбки.       Но однажды он всё-таки изменил своим правилам. Я расскажу вам потом. Сейчас я немного занят тем, что слизываю прозрачный персиковый блеск с его губ.       Может, вы обратили внимание, что он с каждым выходом в свет всё больше напоминает девку?       Это из-за меня.       Я же, в принципе, баб предпочитаю. Предпочитал.       Сука.       В общем, он очень переживает, что я к нему охладею, и поэтому ярче красится. Покупает больше женских вещей. Наращивает волосы и ногти. Ведёт себя, как карикатурная девица. Особенно ему нравится строить из себя непонятно что перед камерами, но это всё-таки больше бунт. Сценический образ. Со мной он ведёт себя не так вызывающе, но всё равно ебануто. Впрочем, образ припизднутой дивы фанаткам нравится. Может, отчасти из-за этого мы и стали такими популярными.       Филл стягивает с меня футболку, а я начинаю ржать. Футболки я ношу те, края которых достают колен, и ему приходится с раздражённым рычанием поднимать вверх длинную ткань, путаться в ней и ругаться. Я успокаиваюсь и помогаю оголить себя, потому что знаю — через пару минут злиться и рычать буду я, стягивая с него узкие джинсы, а он будет заливаться своим солдатским смехом.       Не понимаю, как мы не теряем запал, пока возимся с одеждой.       Но понимать и не надо. Надо целовать длинную изящную шею, гладить хрупкие бёдра, вдыхать запах дорогого парфюма и горького пота. Надо водить губами по бледной коже, кончиком языка касаться каждой родинки на торсе и едва держать себя в руках, услышав утробный и рваный стон, когда холодное кольцо моего пирсинга на губе касается его соска.       Филл притягивает моё лицо к себе и смотрит в глаза так, что я, блядь, перестаю ощущать себя человеком.       Я не знаю.       Я становлюсь чем-то большим.       В его глазах столько чувств и эмоций, столько любви и обожания, что если бы они превратились в воду, я бы захлебнулся в этом море-чувствах. Меня бы снесло волной, моё тело бы растворилось, а то, что осталось от меня — душа там какая-нибудь — превратилось бы в новый, чистейший мир. В новую Вселенную.       И я думаю: мой младший брат — это лучшее, что случалось со мной в жизни.       Каким же ебнутым я становлюсь, когда он рядом со мной, блядь.       Я не могу. Угар.       Я засматриваюсь на него, а уже голый Филл резко меняет нас местами, садится на меня и чуть приподнимается, чтобы затем дрожащей рукой вытащить из себя вибратор размером с мой член.       И меня самого начинает трясти от этого зрелища. Он неловкий в сексе, он вообще неловкий и неуклюжий, когда дело касается отношений, но сейчас его жест был настолько, сука, грациозным, что я даже не верю, что это сделал Филл.       Он громко сглатывает, и я напряжённо смотрю, как двигается кадык под его упругой кожей.       Филл тянется к смазке и резинке, и я мысленно молю его поторопиться.       Я знаю, что он слышит меня.       Возбуждённый Филл Эстерлейн, аккуратно садящийся на член, это произведение искусства.       Клянусь вам.       Он тихо шипит, когда осторожно опускается на всю длину, а затем протяжно стонет. Или я. Или мы оба.       Не знаю.       Моё сердце бьётся как бешеное, а мозг отключается. Снова.       Мы словно покидаем этот мир. И превращаемся в отдельный. В новый. В свой собственный.       Я начинаю двигаться в Филле, горячем и влажном, и он, захлёбываясь в стонах, от переизбытка чувств больно кусает меня за плечо. Меня это заводит только больше.       Я не знаю, где заканчиваются мои ощущения и начинаются его.       Вы засмеётесь, но мы сейчас правда будто единое целое — и духовно, и, боже, физически.       И в такие мгновение я понимаю, что у Филла не коротнуло в голове, когда он влюбился в меня, нет, на самом деле это было правильно. Когда мы вот так сливаемся воедино, мы становимся тем, чем и должны быть.       Смейтесь. Или блюйте. Делайте, что хотите. Мне похуй.       Он двигает бёдрами навстречу моим толчкам; одной рукой я сжимаю его волосы, другой — его член. Филл насаживается на меня, я надрачиваю ему и чувствую, что скоро мы оба кончим.       Он неловкий, я говорил, но я клянусь, сейчас он отдаёт себя полностью. Он будто на интуитивном уровне понимает, что ему нужно делать и как. Не знаю, что с ним вдруг случилось. Или со мной.       Ещё несколько толчков в узкое и горячее.       Меня на мгновение ослепляет.       Я будто, не знаю, Бога увидел.       Серьёзно.       Это пиздец как охуенно.       Я лежу невменяемым несколько секунд, или минут, но я не перестаю дрочить Филлу.       Ещё немного — и он с протяжным стоном изливается на мой живот, не вставая с моего члена.       Филл стукается лбом о мой лоб и обессиленно, но счастливо улыбается.       И я, блядь, я хочу разрыдаться.       Он здесь, он со мной, и я люблю его больше себя, больше всего на свете. Я чувствую, как хорошо ему, и от этого мне становится ещё лучше.       Если мне скажут пожертвовать им или спасти человечество, то простите, но вам придётся сдохнуть.       Я выхожу из него. Дрожащий Филл сбивчиво дышит и целует меня. Я прижимаю его к себе и глажу лоснящуюся кожу.       Мы засыпаем в обнимку и я слышу в голове свой — его — голос: так и должно быть. Мы всё делаем правильно, не переживай.       Я люблю тебя.       Даже в мыслях мы говорим в унисон.

***

      Если вам интересно, сегодня утром моего Фи-Фи мечтали ударить: техник, двое его приятелей, наш любимый секьюрити, я, продюсер, Джордж и гримёр. Но в этот раз вышло куда забавнее: невыспавшийся Филл чуть сам не накинулся на техника, но я предостерегающе положил ему руку на грудь. Это его успокоило и привело в чувство, так что техник даже не понял нависшей над ним угрозы.       Понимаете, я знаю Филла как себя самого. А порой кажется, что его даже лучше. В общем, мне хватило увидеть лишь его взгляд и чуть наклонившийся вперёд корпус, и я понял, что ещё секунда — и он забудет, что он капризная изнеженная дива, а не деревенский распиздяй. В нём иногда это пробуждается. Кровь маленького городка в восточной провинции закипает, набухшие вены вспоминают, какая земля — нищая и отсталая — их вскормила. И то деревенское чудовище, невоспитанное и резкое, в такие моменты хочет прорваться сквозь запудренную кожу.       Что до меня, то я навсегда забыл детские годы, которые мы провели на задворках мира. Мы и город-то наш никчёмный всегда называли вонючей деревней, я и название его давно забыл. Кажется, что-то на М. Или на К. Надо будет в паспорт заглянуть, когда мы будем в аэропорту. Чисто ради интереса.       Я просто словно уже родился со славой и гитарой в руках. Поэтому я стараюсь быть снисходительным ко всем, даже к таким кончам, как этот техник. Ну, не могу же я опускаться до уровня какой-то хуйни никому не известной?       Но лучше просто посмейтесь, представив моего братца без косметики, нерасчесанного, в кепке и спортивном костюме; представив, как он уничтожающе смотрит на простого человека, которого он готов избить всмятку прямо здесь и сейчас из-за маленького косяка.       Умора же.       Я вдруг вспоминаю, что обещал вам рассказать очередную гадость. Готовы?       Надеюсь, что нет.       Итак, однажды пьяный и обкуренный Филл проблевался за мусоркой у клуба, а потом, едва держась на ногах и растягивая губы в совершенно счастливой улыбке, ткнул пальцем в вонючую лужу и сказал: «Смотри, клёцки!»       Вы не представляете, как я ненавижу его в такие моменты.       За подобное я иногда могу отомстить ему.       После того проблёва я не мог есть клёцки несколько месяцев, и меня едва не выворачивало, когда я смотрел на Филла — на Филла, который ел эти ебучие клёцки с таким удовольствием, что чуть ли не экстаз ловил. А я тем временем вспоминал непереваренные кусочки в луже за мусоркой.       Так вот.       Кажется, когда мы были во Франции, я ночью, пока Филл мылся, вытащил из его чемодана все чистые трусы и носки. И положил на их место свои — грязные и вонючие. Я их две недели собирал в отдельный пакетик, чтобы потом подарить их ему.       Он так визжал в ту ночь, вы бы только слышали. Наверное, в тот момент у него и образовались те две кисты в горле.       Вы бы, кстати, видели фото его голосовых связок — просто таки фото разбухшей от возбуждения пизды. Мы с этого очень смеялись, особенно когда он поправился и к нему вернулся голос.       А я почувствовал себя тогда в край ебанутым, потому что у меня встал. Я серьёзно. Я захотел выебать голосовые связки своего брата.       В такие моменты я начинаю понимать, почему нас не любили в детстве. Почему нас ненавидят сейчас. Даже не в Филле и его девчачьих повадках дело. Просто в нас чувствуют эту конченость.       Ах да, тот случай с грязным бельём. В общем, вы должны знать, что Филл — та ещё сука, которая всегда оставляет за собой последнее слово. Кстати, совет на будущее, если вдруг судьба сведёт вас с ним: не пытайтесь ему что-то доказать. Лучше сразу сдайтесь — целее будете.       Уж поверьте.       Когда Филл проорался в своём номере, то пришёл ко мне.       Пришёл в моих грязных трусах и носках. Только в них.       Он сел на меня и стал целовать. И тереться об меня. Он стал делать всё, чтобы возбудить меня до предела и чтобы я захотел его выебать даже в таком виде.       Думаю, вы догадались, чем всё закончилось.       И даже это, наверное, было не самым худшим.       Однажды я решил играть до последнего.       Как всегда всё началось с Филла, который сделал на моих глазах что-то мерзкое, за что мне захотелось ему отомстить не меньшей мерзостью. Это была долгая битва, никто не хотел сдаваться и уступать.       В общем. Закончилось всё тем, что он пришёл ко мне после долгого перелёта. Пришёл потный, с немытой башкой и в футболке, которую он не стирал несколько дней. Впрочем, мне было плевать. Я привык к чужой вони за время утомительных туров, и мне нравится запах Филла. В тот вечер он, кстати, был уставшим, и это сбило меня с толку. Я просто думал, что выиграю.       Я выебал его в ванной. Толком не растянутого. Грязного.       Ему было неприятно и больно, я знал это, потому что я всегда чувствую всё, что чувствует он. Но он же ебанутый. Он делал вид, что ему всё нравится, и стонал так сладко и возбуждающе, как только он может. Конечно, он ведь не мог показать, словно его что-то не устраивает — это значило бы, что он проиграл.       Но проиграл с самого начала я, поверив, что он будет капризничать во время нашей войны.       Он всегда так мастерски играет свою роль вечно счастливого и улыбающегося Филла Эстрелейна, что даже я порой забываю, что он — сгусток неврозов, печали и кончености.       Он продолжал искусно стонать, и я как никогда прежде хотел, нет, я, блядь, мечтал, чтобы он признал поражение.       Я прижал его к стене, чтобы горячий твёрдый член коснулся холодного кафеля, но Филл лишь запрокинул голову, закусив губу, и дёрнул бёдрами так, что насадился на меня до упора.       И тогда уже проиграл я, кончив в него и позорно громко застонав.       Филл засмеялся, а меня всего затрясло. Заметив, что он всё ещё был возбуждён, я поклялся ему, что он не кончит, сжал в одной руке его тонкие запястья, а другой рукой включил холодную, нет, ледяную воду, но он был к этому готов. Он дрожал и стучал зубами, но стоял, не вырываясь, и смеялся.       Я подумал: блядь.       Блядь, я забыл, что мой брат — ёбаный Филл Эстрелейн.       Человек, которого пиздили в детстве за то, что он выглядел как девка, но вместо того, чтобы сидеть тише воды ниже травы, он провоцировал ещё больше.       Человек, которому на полном серьёзе угрожали убийством за подведённые глаза, но вместо того, чтобы смыть косметику, он только ещё больше красился.       Я смотрел на него — замёрзшего, с посиневшими губами и с дрожащей улыбкой ненормального. И я поцеловал его. Нежно. Глубоко. Как он любит.       А потом резко дёрнул за волосы на лобке.       От неожиданности и боли он отскочил от меня и чуть вскрикнул.       Это было его поражением. Он показал свою слабость. Показал, что ему неприятно.       Филл этого стерпеть не мог.       Поэтому на следующую ночь я проснулся потому, что мне стало трудно дышать. Знаете, почему? Потому что этот уёбок сел мне на грудь и дрочил у моего лица. Моей же рукой.       Если он вам кажется хрупким и слабым, вы не забывайте, что он почти двухметровая шпала. Стряхнуть его с себя было абсурдом, особенно в сонном состоянии.       Мой брат слабый только когда ему это выгодно.       Поэтому я ещё раз скажу — не связывайтесь с ним. Даже я не могу одержать над ним вверх, а ведь я, блядь, его близнец, к тому же старший.       Самое смешное, что после этого — после того, как я забил хуй на своё самолюбие после его дрочки на мне — Филл успокоился. На следующий день мы уже лежали на его кровати в обнимку и смотрели по телеку какую-то чушь. И я каждой клеточкой тела ощущал его любовь и привязанность ко мне.       Когда Филл такой — тихий и умиротворённо лежащий на моей груди — лучше его вы никого не найдёте.       В такие моменты мы будто снова оказывались там — в тёплой утробе матери, связанные одной пуповиной, только без разделяющей нас плёнки.       Иногда мы укрывались одеялом, чтобы вспомнить, как это было. Мы, конечно, не вспоминали, нам этого никогда не удавалось, но мы всё равно представляли, будто в то время, когда мы были комками зарождающихся клеток, мы чувствовали то же самое, что и под душным одеялом.       Когда мы так лежим, чувствуя сердцебиение друг друга и наслаждаясь теплом, мы наполняемся спокойствием и силой. Мы знаем, что преодолеем всё, потому что мы вместе. И все былые обиды забываются (потому что, наверное, мы оба понимаем, что дальше наши ссоры и войны будут только хлеще, и обижаться сейчас на такие пустяки просто смешно).       Помните, я говорил, что сегодня утром его хотело ударить несколько человек? Я вдруг вспомнил, что когда мы вчера трахались, то не включили ничего на фон. То есть Пидороцербер всё слышал. А я всё понять не мог, почему он краснел при виде нас от злости и Филлу чуть реально башку не проломил. Ладно, будем немного аккуратнее... Хотя, нахуй надо? Так даже веселее.       Филлу вот похуй. Он сейчас бездумно листает каналы и зевает, не прикрывая рта. Потому что руки заняты.       Он любит сидеть перед телеком и накручивать на палец лобковые волосы.       Этой же рукой он через минуту будет доставать мармеладных мишек из яркой упаковки.       Этими же пальцами, пахнущими его членом, он будет класть мне на язык разноцветные конфеты.       По моей просьбе.       — О, Бритни! — восторженно восклицает он, увидев на экране клип «Toxic», и вдруг давится ебучим мармеладом. Он часто давится. Я заученными движениями, пусть и с привычной каплей страха, помогаю ему, и Филл выплёвывает оторванную голову зелёного мишки, заляпанную вязкими слюнями, на пол.       — Заебал, Фи-Фи, — фыркаю я и вздыхаю, чтобы выровнять сбившееся от волнения дыхание. — Научись есть нормально.       — Фух, бля. Спасибо, Мэчачо, — сипло говорит Филл, подцепляет двумя пальцами голову мишки, из-за которой чуть не умер, и кладёт её обратно в рот.       Помните, я обещал, что вам не понравится? Если у вас ещё хватает нервов слушать меня, тогда я закончу самым интересным. О чём я уже вскользь упоминал.       Я скажу, что Филл Эстрелейн — просто красивая желанная картинка.       Филл Эстрелейн — это образ, над которым работает десяток людей. Одежда, мейк, слова «его» песен. От Филла для публики остались только голос и природная харизма вкупе с красотой. Порой мне кажется, что он и сам уже забыл, какой он на самом деле, если он не рядом со мной или нашими парнями. Но ему похуй. Ему абсолютно похуй, пока его — блестящую картинку с чужими мыслями в голове — любят до слёз и сорванных глоток.       Он прячется за своим образом, потому что знает, какая он на самом деле мразь. Но кто будет платить за грязную и вредную суку? Правильный ответ: только конченые. Такие же конченые, как мы. Поэтому легче следовать верным советам продюсеров, лгать на каждом шагу, строить очаровательные глаза и зарабатывать кучу денег, чем быть самим собой, получать ещё больше ненависти и снова вернуться в вонючую восточную провинцию и сдохнуть там в лучшем случае от передоза.       Если вы говорите, что Филл Эстрелейн милый и приятный в общении молодой человек, то я могу с полной уверенностью сказать — вы не знаете Филла Эстрелейна. Ни на дюйм не знаете.       Если вы утверждаете, что понравились ему, я могу с полной уверенностью сказать — вы ему чем-то пригодитесь. Он увидел в вас выгоду. Он воспользуется вами, скажет спасибо и подарит вам свою самую обворожительную улыбку и свой самый томный взгляд. И всё. Больше вы ничего не получите.       Не ведитесь вы ни на его красивое личико, ни на фальшивую вежливость. И не мечтайте узнать его настоящего, если, конечно, не хотите разочароваться и любовь превратить в нестерпимое желание разбить ему голову.       Его терпеть могу только я. Потому что он полностью мой — от и до.       Потому что он часть меня.       А я — часть его.       Я вам честно скажу: вы не сможете полюбить его настоящего. Вы не выдержите. И он не полюбит вас, потому что все запасы своих искренних чувств он поделил между мной и нашими общими близкими. У него закончился лимит. Для вас ничего не осталось.       И знаете, на меня тоже планов не имейте. Я ничуть не лучше его, я такой же. Абсолютно.       И вы никогда не узнаете, где в этом рассказе я говорил о нём, а где — о себе.       Просто помните, что Филл Эстрелейн — это моё отражение. Или я его.       В общем, вы поняли.