Совсем не важно.

***

День у Юры уже с самого утра был не очень. Что он сам расценивал, не как логичный исход его же действий, а как «лютую непруху». И пошло бы оно всё лесом, если бы не Катя решившая куда то умотать с утра по раньше , которая даже записки не оставила, хотя сама обещала дождаться в квартире рабочего. Может заодно он бы и вытяжку на кухне посмотрел (Юру давно мучил вылезший из под пола кабель, который так красиво провели по потолку соседи с низу). Ещё была любимая машина, которая заглохла по пути к работе, решив наконец его дилемму, опозданием. Именно такие события вызывали в нём воспоминания о непоколебимой Твери, с которой он сидел мелким за столом и чистил картошку в наказание. Она, как он всегда считал, была очень сильной и мудрой женщиной, поэтому на «наказание» не обижался, и был рад, что хоть картошка, ведь с этим он мог слушать её истории. (Даже если обидчик сам хотел и нарвался на драку, честно). Пока Великий уходил было особенно тепло и приятно, оставшиеся 3-4 картошки кидались её ладонью в угли, и за труды ему всегда полагалась одна, а потом ещё для Ани с Костей. А когда голос её становился тише, переходил в горький бубнёж, он всяко старался чем-нибудь отвлечь или рассмешить Калинину. Но в тот день он ничего такого не делал, только сидел с Пермью. Та таскала воду, пока он наигрывал что то, что бы подруга не скучала. Василиса Ярославовна тогда тихо подошла к детям, и присев на траву, улыбнулась большой доброй улыбкой. Нежно целовала чумазые щеки и гладила по растрёпанным волосам, в глаза смотреть не давала, тихо роняя горькие слёзы на траву. По-моему что-то случилось с Новгородом, хотя Юра уже и не помнил что. Иногда он и сам хотел выть от несправедливости, чёртового смога, жутких предупреждений о тёмном небе и ещё чего по мелочи, только не тихо, а так чтобы страдали все — навзрыд. Придя домой, он надеялся успокоиться. Глаза защипало от дыма, сам зашёлся в кашле, что затянул горло. Руки к пачке не тянулись. Легкие резко сдавило, а в перерывах между кашлем он чувствовал как что то давило на живот, вызывало режущую боль. Всё, что болело оставалось в сгибе локтя и губах кровью. Когда же руки затряслись, а в глазах поплыло, он понял – «пиздец» Всякий, как и в первый раз, когда у Татищева случались такие «приступы», дома всегда кто то, но был. То Снежинск грела руки и успокаивающе шептала. Делала чай и подсовывала ему ложку с мёдом, сначала думая, что это простуда.И забирая из рук, прятала пачки сигарет, если не выкидывала. Или Серёжа, с которым у них хоть и было не всё гладко в последнее время, за отца беспокоился, так что воды принести мог или лекарство какое дать, найдя в шкафу, но это всё же семья, а что он делал в его квартире, порой и сам Екатеринбург не мог ответить. Костя, сидел с ним рядом на холодном кафеле ванной, гладил по спине, поддерживал отросшие волосы, массировал голову и приносил горячий чай. (давая вместе с этим какие то сиропы, отчего-то приторные, но не противные, и всё время что то говорил) Поначалу, конечно, находить друга в квартире было отчасти (не)забавно для Челябинска, что он забыл у него, сидя на диване с книжкой (точно имеющей заумное название) было не понятно. Только в последнее время, это казалось правильным. Но именно сегодня Юра знал, что Уралова не будет, он не в городе. И наверное впервые, он проглотив пацана, с гордость, сам позвонил ему. Трясущимися от тремора или холода руками, набирает знакомый номер.

***

Костя только зашёл в квартиру и начал тихонько раздеваться, под ногами ластился пушистый чёртик, которого он совсем недавно нашёл на улице. Рыжий сидел в трубе и видимо так пытался греться. Когда Костя попытался его вытащить, ожидаемо зашипел и ударял лапой, на удивление не использовав когтей. Потом принюхался к руке и дался погладить, хотя вёл себя он отстранённо, лаской явно наслаждался, чем вызвал смешок у Уралова, что про себя сравнил его с другом. Дома котёнок вёл себя шабутно. Носился по квартире, поскальзывался на полу и осматривался, в конце занял лучшее место, на кровати хозяина. Сейчас совсем по привык, поэтому громких звуков уже не чужался и применив всё обаяние манил хозяина на кухню чтобы тот покормил. (Рыжий пожалуй был единственной причиной почему в его квартире, почти пустой и отчего то холодной, казалось чуть светлее, он был тем, кто утешал его по вечерам, когда Екатеринбург приходил от Юры ночью. Котёнок может ничего не понимал, но помогал точно.) Разгадав план пушистика, Костя в два шага дошёл до просторной кухни и хотел уже достать корм, как навязчивая трель разразилась по всей квартире. В такое время может звонить только один человек. Как то нехотя Костя поднял телефон на дисплее горело знакомое имя, да – это Юра. Он хотел уже послать друга отсыпаться! Пока не услышал хриплые стоны и тихий голос, прерываемый кашлем: ( «- Приходи пожалуйста, …Кать..») Тогда он быстро натянул ,что попало и сорвался из дома чуть не сломав дверцу машины, поехал к нему. Запыхавшийся он отворяет незапертую дверь, попутно споткнувшись о порог, видит Юру. Растрёпанный он полулежал в прихожей на скамейке, и кажется не дышал. При виде него Татищев странно улыбается и одними губами произносит имя. Уралов почему-то от зрелища застывает, но тут же кидая обувь, спешно закрывает от посторонних дверь. После, подбегает к Челябинску, тянет за руки вперёд осматривая, вслушиваясь в громкий шёпот и уже лёгкое покашливание, а после вообще крепко обнимает. Его хватают со спины, натягивают свитер и утыкаются куда-то в плечо. Юра и сам не понимает почему так бурно отреагировал, сказалось ли в нём всё случившееся за день, воспоминания или алкоголь не понятно (давящее чувство сидящее в недрах тихо, напоминает обо всём и о странной смертности тоже). Вроде знает что для него это даже норма, сам постоянно шутит, только сейчас не смешно, а кровавый сгусток всё ещё горчит на языке. Уралов чувствует ослабевшую хватку и медленно поднимаясь идёт с другом на кухню. Растянутая кофта осталась наверное в прихожей, только об этом никто не думает. Юру посадили за стол и дали «сосать стрёмные горькие таблетки» (потому что в аптечке у Татищева выбора в принципе и не было, и эти то были от самого Кости. Они, конечно, не помогали, а лишь чуть успокаивали горло, не настолько эффективно, чтобы терпеть херовую имитацию шоколада, если производитель правда так задумывал) Кипит чайник и они наверно впервые за долгое время, так сидят вдвоём и пьют чай. Главное – молчат. Потому что Татищеву не хотелось что то объяснять. Сейчас бы Юра мог как обычно перевести всё в шутку, начать поливать говном машину, Аню с её тяжёлым ключом, гололёд, и сиги, которые кончились, только ситуация будто была не та. Потому что сейчас Челябинск положив тяжёлую голову на стол, снова был готов орать. Потому что всё, что в нём осело, острыми шипами давило на грудь и сердце. Костя от такого вида друга тяжело вздыхает, он сам сейчас растерян, не знает с чего начать, как подвести, всё слишком просто, и не так. И плевать что ночь, что вставать надо будет рано, про оставленную где-то машину он даже не думает. Уралов просто проходится взглядом по Татищеву и хмурит брови, видит что Юра, уже про чай забыл, и как то глубоко задумался. Поднявшись, под удивлённый взгляд, он с Татищевым наперевес идёт к балкону. Холодный ветер отрезвляет, но так же даёт ход воспоминаниям, зачем он вообще сюда приходил. В руку Юре хоть и неохотно, но вкладывают сигарету, и казалось бы кури, сейчас тебе никто, ничего не скажет, да только Татищев после дикого кашля и странных, даже пугающих мыслей, ощущать горький кипяток на языке не хочет, конечно потом он забьёт на это, но не сейчас. - Костя, я это, думал сейчас… - говорить было легко, он даже не задумывался, но сами слова почему то путались. Непонятно, ведь сейчас с ним его лучший друг, который всегда только помогал, был рядом и поддерживал. Может не все его блестящие идеи, но он хотя-бы держался нейтралитета. Единственный кто казалось на любой его финт легко улыбался. После осознание такого приятного факта в душе как то теплеет. И теперь он сам, забив на орущий гомофобный голос, тянет Уралова на себя обнимая, вдыхает запах. Другой с неверием отвечает на объятия, а Юре опять становиться плохо, ветер проходится под кожей, вызывая мурашки и всё долго копившееся мечется в нём. - Кать, я умирать не хочу… , сердце так биться начинает, когда я думаю, что всё последняя моя, а курить всё не бросаю. Я не хочу так.- с тяжёлым хрипом бросает куда-то Челябинск. А сверху только грузно вздыхают. Сердце не выдерживает, когда его начинают нежно гладит по голове, перебирая волосы. Юру начинает натурально лихорадить. От града слёз и холода вот вот стошнит. А большие руки только поддерживают, проводят теплом по спине, сам Уралов наверно даже говорит что-то успокаивающее. И ведь правда, после нескольких минут, тяжесть на его плече постепенно уходит, отстраняясь. Дыхание у Татищева глубокое, но всё так же неспокойное. И он ведомый непонятной идеей, то ли алкоголя, то ли лихорадки, целует старшего. С эмоциями, слёзно, мокро. Дожидаясь когда оттолкнут и назовут знакомым словом. Но его только притягивают, мягко отстраняются и целуют теперь в лоб и так несколько раз, точно. И теперь точно плевать, на ночь, на сиги и заглохшее авто, сейчас это совсем не важно.