Опасайся своих желаний, маленькая змейка

      Инквизитор вдруг вздрогнул, точно тело его камнем рухнуло с огромной высоты. Легкие обожгло холодным воздухом. Горло разодрал немой крик. В ушах застыл протяжный, гулкий звон. Он рвано огляделся, напуганный до ужаса. В глазах плавали мутные, непроглядные, липкие круги.       Прошло не меньше минуты, прежде чем нечеткие, квёлые образы постепенно прорезали густую пелену зрения. Он сидел на небольшой скамье, усыпанной расшитыми подушками и сорвавшимися лепестками белоснежного клематиса, обильно и пышно цветущего за его спиной. Над головой полотном разливалось ночное проясневшее небо; его искрапляли яркие звёздные плеяды, и огромная луна серебрилась в самом зените. Красивый приглушенный свет фонарей заполнял внутренний двор. Он падал на высокие колонны, обвитые лентами, на изящные цветы и большие вазы, на розовеющие вдалеке сирени, подсвечивал бледные, молочные разводы табачного дыма. Он падал на наводнявших двор людей.       Ворохом красочных масок и лучших костюмов они растеклись по внутреннему двору. Разговаривая и улыбаясь, сгрудившись и наблюдая за артистами у фонтана, куря и взрываясь аплодисментами, они, казалось, совсем-совсем не замечали его. Среди всего этой помпезного праздника они были так неразличимы, что являлись теперь лишь пестрым фоном застывшей трагично-торжественной картины. Такой красивой, что глаза сами не верили в то, что видели.       «Я сплю?» — дрожащим голосом спросил Тревельян.       Он был смущен и напуган, сердце быстро стучало в его груди, и взгляд носился между масками. Он спросил, и только губы беззвучно прошелестели на его лице. Противный звон в ушах плавно отступил, и вместе с ним без следа пропали и все звуки.       И осталась лишь всеобъятная, глухая, леденящая душу тишина.       Тревельян судорожно вдохнул, дрожащими пальцами комкая подушки. Воздух тяжелыми хлопьями осел в легких. Глупый, панический страх подступил к горлу. И в голову водопадом хлынули бурные мысли. Как непосильный, громадный поток они врезались в его виски, ударили по затылку. Болезненные и яркие, как огненные всполохи, они наживую разорвали его несчастную светлую голову. Остатки липкого сна.       Он видел и небо, и двор, и фонтан, и артистов, и весь этот разукрашенный маскарад. И в то же время, наяву, перед глазами его стояли его собственные покои. Залитый светом мольберт и незаконченная картина. Высокий табурет, небесный сатин, зеркало и созвездия родинок. Перед глазами стояло лоснящееся на идеальном теле изумрудное масло.       Сердце замедлилось и пальцы отпустили подушки. В глазах его блеском выступила влага.       Это было так прекрасно. Так трепетно и хрупко, так мучительно и сладко, так до безумия красиво. Это было его мечтой. Мечтой увидеть короткий, такой радостный и желанный отблеск.       Его.       Инквизитор зажмурился, и по щекам его тут же скатились хрустальные слёзы. Тишина окружала, гасила все звуки, даже внутренний голос молчал. Но там, в мыслях, казалось, все самые любимые звуки мира расцветали белыми лилиями. Шорох кисти, ровное дыхание, смех и бархатный, такой чудесный и волшебный голос.       Голос.       Внезапно в ушах раздался шепот. И сердце его замерло, тотчас разорвавшись на части.       «Милое личико…       Шепот вспыхнул, как лесной пожар и разом занял всё пространство. И небо, и земля, и воздух, и цветы — всё, казалось, вмиг заговорило этим насмешливым голосом. Повсюду и нигде он, казалось, и стал теперь самой тишиной.       Его кошмаром.       И милые дырочки…»       Он говорил. Нарастая и спадая вновь, взрывался и едва тлел в ушах. Он скандировал. Шептал. Кричал. Тупым ножом вспарывал уродливый шрам на клейменной душе.       «Хватит!.. Прошу…» — промычал Инквизитор, хватаясь за голову.       Он бежал прочь. Всё глубже и глубже нырял. В свою огромную, необъятную и одинокую пустоту. Там не было голоса, не было воспоминаний, не было кошмаров. Там не было ничего. Было безопасно.       Но вдруг. Вместо ледяной тьмы он увидел лицо. Красивое, совершенное, ровное, чуть смуглое, с жаркими подпалинами на высоких скулах. И улыбку. Милую и такую жестокую улыбку.       И внезапно, впервые за столько лет, фраза изменилась.       «Я не люблю тебя».       Он закричал. Навзрыд, раздирая горло, до хрипоты закричал, накрыв ладонями глаза.       И звуки лавиной обрушились на него.       Оглушила громада музыки, с трубами, барабанами и визжащими скрипками. Шелест листьев, звон бокалов, стук каблуков. Ворох шумов захлестнул его, заставив поднять голову, утирая тяжелые слёзы и красные глаза. Люди. Как один, они сейчас смотрели на него. Оборачивались, изумленно прикрывали рты ладонями и натягивали на лица карнавальные маски. Смеялись.       Они смеялись.       Смеялись, как смеялся он.       Его дрожащий, застланный слезами взгляд скользнул куда-то ввысь. К чёрному небу, к звёздам, к плывущей от влаги в глазах луне. Грудь больно сдавило. Безликая толпа всё смеялась — глупо, наивно, беззлобно. Так просто и так легко. Как вдох. Вдох, который он не смел делать.       Как странно. Как нелепо. Как глупо. Как сильно. Как горячо и как безумно.       Ему хотелось умереть.       Сам воздух вмиг стал чужд и ненужен ему. Сама жизнь. И каждый удар сердца стал ему пуст и бессмыслен. Его блуждающий взгляд зацепился за высочайшую башню. Тёмная, она тонула на фоне ночного неба. По пёстрым, пятнистым щекам его вновь кроткими ручьями сбежали прозрачные слёзы.       Он прошептал так тихо, точно сам не должен был услышать. Прошептал, выпуская из лёгких последний кислород, пока в них не стало совсем мертвенно пусто:       «Моё проклятие…»       Он знал, что это невозможно, опасно, страшно до ужаса. Разумом понимал, что в бесчисленных словах этих нескончаемых голосов была и правда. Что он вновь проглядел и не понял, вновь пропустил, слишком неопытный и наивный. Что он в действительности допустил самую нелепую и глупую ошибку на свете.       Но сердцем.       Глупым сердцем он чувствовал то, что не чувствовал никогда прежде. Чего так боялся и о чём так мечтал. Он верил. Наступая на собственное горло, всей своей светлой и грустной душой он верил, что Дориан не предатель. И плевать на всё. На всех. Он верил Павусу и любил его всем своим сердцем.       Его сокровище.       Тревельян вдохнул медленно, глубоко и сбивчиво. Сердце его быстро стучало в груди и висках. Пахло едким табаком и нежными далёкими сиренями, но слышал он — ах, как кружилась его голова — лишь сладкий, мучительно прекрасный, далёкий и такой роскошный, терпкий и пьяный аромат. Точно всего его одномоментно объял всюду разлитый апельсиновый ликёр.       Внезапно руку обожгло живым огнём. Кольцо на мизинце само-собой вдруг накалилось докрасна, точно его только что выдернули из плавильни. Кольцо в форме вороньего черепа. Шипя и ругаясь, он резко сдёрнул его с пальца, уронив на землю. И едва раздался металлический звон, как кольцо мгновением окутал фиолетовый дым. Чёрный ворон вспорхнул в ночное небо, внезапно захлопав крыльями в такт чужих таких же внезапных оглушительных оваций.       Тревельян проводил его взглядом, лишь только чуть изогнув широкую бровь. Неожиданно к нему обратились. Улыбчивый слуга, спросивший о пожеланиях в напитках. Инквизитор на мгновение задумался, отведя взгляд. Затем поморгал. Затем схватился за висок. Пронзающей болью в голове раздался шум. В глазах потемнело. Через мгновение он уже пролетал над утопающими в лунном свете цветами призамкового сада.

~

      На длинной, мощеной дороге почти не было людей, как не было и фонариков, и богатых украшений. Лишь бледный лунный свет и бесчисленные, бескрайние, бесформенные цветы. В темноте они все, казалось, были одного только цвета — бледно-серые с примесью чистой лазури. Самого печального и красивого цвета на свете.       Ночной воздух обступал тело прохладными, скользящими потоками. Широкие крылья рассекали его, отталкивались от незримых опор. Дорога уходила всё дальше, уводила от ароматных пионов, ныряла в прекрасные розы. Сначала он летел низко, взглядом цепляясь за чёрные полузакрытые бутоны, но вдруг — как только уха коснулся тихий, едва различимый звук — он вспорхнул. Плеск воды стал громче. Сильные крылья набрали высоту, перелетели высокую стену тёмных хвойников.       Внизу каскадом бежал ручей. В его неровной, волнистой глади дрожало и расплывалось отражение полной луны. С кувшинками и лилиями он разрезал сад тонкой, блестящей, случайной полоской, начинался непонятно где и убегал неизвестно куда. Красивый, заросший, одинокий ручей. Над ним, чуть поодаль, возвышлось здание. Старая и облупившаяся, с разбитыми окнами, вся состоящая из металлических прутьев оранжерея. Сильные крылья сделали несколько мощных хлопков, а затем вдруг обмякли — он спланировал вниз. Подлетел к бывшему окну и вороватым нырком проник внутрь, издав громкое, случайное и ненужное карканье.       — Что это?! — воскликнул вдруг мужской голос.       Могло показаться, что он был напуган, но это была лишь нарочито тщательная осторожность. Голос его имел едва уловимый акцент, выражающийся в излишне протяжных гласных. Он не был басистым или хриплым, напротив ясным и чистым, как у талантливого певца.       — Ворона, идиот, — с издевательским смешком ответила ему девушка.       Она стояла у разбитого фонтана. Где-то позади неё, меж развалин шезлонгов, был воткнут факел, ярким всполохом озаряющий голубой полумрак. Его свет рассеивался по оранжерее, освещал разросшиеся цветы и лианы, растекался по разрушенному полу, подступал к фонтану с ощерившейся, готовой к броску змеёй. Он падал на девушку. И в этом приглушенном рыжем свете огня было видно её лицо.       — Прогони её! Сейчас же! — воскликнул вновь мужчина. — Ты должна была найти самое пустое и безлюдное место! Всего одна задача!..       — Она уже улетела, истеричка. Не делай трагедий на пустом месте. Ах, да. Тогда же тебе придётся молчать…       — Аннели!       Она звонко рассмеялась. Напротив неё, прозрачным облаком возвышаясь над чашей фонтана, зависло сияние. Оно не имело чёткой формы, скорее походило на размытую фигуру человека, сложившего руки на груди.       — Не смей попрекать меня задачами, — отсмеявшийсь, вдруг серьезно сказала она. — Я сделала всю работу, пока ты грелся под солнцем и лобызался в сенате. Не тебе сейчас высказывать претензии.       Ворон свернул голову, став вычищать черные, как смоль, блестящие перья. Он сидел на длинном пруте где-то под самой крышей, совсем незаметный снизу. Кругом были выцветшие статуи тропических попугаев. Лунный свет падал на их тела, ласкал раскрытые крылья и длинные изящные перья. Лишь птицы могли стать свидетелями этого разговора внизу и остаться в живых. Через пару мгновений вновь раздались голоса, разлетевшиеся по оранжерее эхом.       — Если бы ты следовала моему плану, всё пошло бы куда быстрее… — протянул себе под нос певец, рассматривая ногти. — Но нет же. Опять провал. Ведь всё было так просто…       — Честное слово, Максимус, я бы утопила тебя в этом самом фонтане… — перебила она и закатила глаза.       — Было так сложно вовремя перерезать канаты люстры? Какая досадная вышла бы случайность… А какая трагедия!..       — Было так сложно просчитать, что этот сопливый Инквизитор бросится обниматься с ним? А? Молчи, Максимус, ты начинаешь меня бесить. Я сделала свою часть безупречно!       — Bakwas! Будь это так, мне не пришлось бы заключать очередной контракт! — вскрикнул он, на мгновение захрипел, прокашлялся и продолжил: — Абраксас был предназначен для Тревельяна! Ты знала, что он слишком силён для него!       — Опять началось… Ты готов сбросить на него люстру, а как приказать демону убить, так нет… — с выдохом бросила она, скучающе поправляя нанизанные на пальцы кольца.       — Да ты хоть знаешь, чего мне стоила даже кома?! — вновь взвизгнул он. — Убийство простого человека уже неподъёмная цена! А убить Павуса?!       На последнем голос его вдруг странно дрогнул, во мгновения перейдя на яростный полушепот сквозь стиснутые зубы.       — Это уже издержки… Не нагружай меня этим, — с равнодушной улыбкой лишь бросила девушка. — Если бы ты действительно ненавидел его, то не поскупился бы на месть, — добавила она, пожав плечами.       Максимус с шумом втянул воздух, точно на язык насыпали перца, но удержался, не издав ни звука. Он потёр переносицу, вероятно хмурясь и секундно над чем-то размышляя. Затем спросил совсем без эмоций:       — Ладно. Что с герцогом?       — Я дала ему больше яда, чем обычно. Сдохнет, если повезёт… — усмехнулась она и вдруг заметила, как он бросил на неё упрекающий взгляд. — Создатель… я шучу. Проспит до утра, а после мы наконец закончим эти переговоры. Он уедет в Камберленд, ты пошлешь мирный договор. Все рады и счастливы. Всё, как договаривались.       — Тревельян?.. — в голос его ядом брызнуло пренебрежение.       — А что с ним? — тупо и игриво спросила она.       — Он действительно ослаблен проклятием, как ты говоришь? — фыркнув, проговорил он. — Если ты ничего не спутала в рунах, то тело его в лучшем случае продержится ещё неделю-две. Тебе хватит времени, чтобы спланировать… свадьбу?       — Называй это как хочешь, — равнодушно бросила она. — Если твой демон действительно сумеет сожрать его разум, то уже завтра я отдам приказ готовить всё необходимое. Этот влюбленный идиот захлебнется в собственных мечтах, так и не узнав, что стало с его драгоценным Павусом…       — С ЕГО?! — как гром, перебил её он.       Мужчина вспыхнул так резко, и красивый голос его отдал стальной злобой так внезапно, что на мгновение в оранжерее воцарилась тишина. Максимус нетерпеливо вздёрнул голову, взглядом встречаясь с изогнувшей тонкую бровь Аннели.       — Создатель, Максимус… Уже сегодня он умрёт! Не всё ли равно?       Он промолчал. Голос её же дрогнул возбужденным контральто. Всплеснув руками, она продолжила с нескрываемой улыбкой:       — И никто, слышишь? Никто не заподозрит в его смерти нас! Ты даже не представляешь, как до ужасного легко было заставить весь замок поверить, что Павус предатель! Да Инквизитор бы сам повесил его через пару дней!.. Потом, правда, повесился бы сам… — не теряя улыбки, она хмыкнула, пожав плечами.       — Да… Ты молодец, сестра… — негромко проговорил он, хмурясь, — еще и с этим заклинанием… Поразительная случайность…       — Скорее глупость, — отрезала она. — А нет на свете ничего проще, чем убивать глупцов.       — Глупцы не бегут, Аннели. А он… Я уверен, он уже несётся прочь.       — Ты на что намекаешь? — вдруг сурово спросила она. — Максимус, мои ребята убили бы даже архонта. Дориан Павус уже мёртв! Половина замковой стражи работает на меня! Все выходы перекрыты! Мы знаем обо всех его укрытиях! Прекрати трястись, как грешница в церкви!..       — Не забывай про письмо, — лишь усмехнулся он. — Госпожа Талрассиан могла предупредить его. Я так и не смог выяснить содержания.       — Нет здесь никакого письма, не выдумывай. Мы перерыли всё вверх дном! Ну или он столь сильно любит свою мамочку, что хранит его прямо под сердцем!       — Он ненавидит её всей душой… — проговорил Максимус и вдруг странно, точно печально, вздохнул; продолжил он, уже не выдавая эмоций: — продолжай поиски, Аннели. И будьте готовы к сопротивлению. Он не сдастся без боя.       — Ему не скрыться от нас, не переживай, — с усмешкой бросила она.       Между ними повисла недолгая пауза. Слышно было как дрожит от невесомого ветра пламя факела, как трепещет листва обильных жасминов, как рассеивается ровное дыхание заговорщиков. Аннели была спокойна, безэмоциональна. Присев на край фонтана, она поправляла свои черные, волнистые, блестящие в слабом свету волосы и точно чего-то ждала. Максимус же был заметно напряжен. Зависшее в воздухе сияние выдавало его позу: сложив руки на груди и опустив книзу голову, он тяжело и крепко задумался, и, казалось, видно было, как метаются его неразличимые глаза. Наконец он спросил. Тихо, почти шепотом:       — А он… Он хотя бы раз вспоминал обо мне?..       — Нет, Максимус, — тут же бросила девушка. — Я познакомилась со всеми, кто хоть раз обмолвился с ним словом.       Он с шумом выдохнул. Аннели же продолжила, и голос её звучал медленно и низко:       — Он забыл тебя, брат мой. После всего, что он с тобой сделал… Посмотри на свои руки… На свой глаз!.. Ведь это всё он! А ты всё…       — Ты не знаешь, как всё было на самом деле… — перебил её Максимус, опуская взгляд.       — Так расскажи!..       Воскликнула она, и эхо её голоса смешалось с быстрыми хлопками крыльев. Ворон внезапно вспорхнул, подлетев к разбитой крыше. Полная луна на мгновение блеснула в чёрных глазах, а затем поплыла, сливаясь с ночной темнотой.

~

      Вновь зажглись цветные фонари, раздался разгульный концерт, послышались смех и хлопки. Инквизитор раскрыл глаза, смаргивая внезапное видение. Он сидел на скамье под белым ароматным клематисом, сидел, и пальцы его до побеления костяшек впивались в мягкие подушки.       — Милорд… — послышался вдруг тихий голос со стороны.       Он резко обернулся. Рядом тенью стояла Жозефина. В руках она держала сложенный пополам лист бумаги. Она не улыбалась, напротив была непривычно скована. Он коротко кивнул ей в знак приветствия.       — Умоляю, простите за задержку… — почти прошептала она,       — Мы собрали сведения, как вы и просили. Я вынуждена сообщить, что ваши подозрения оправдались… — пролепетала Жозефина и протянула ему лист. — Прошу вас, только не принимайте поспешных решений. Сейчас главное сохранять хладнокровие и действовать решительно и…       — Я всё знаю, Жози, — лишь ответил ей он.       Не глядя, он принял лист и тут же сунул его во внутренний карман. Дыхание его было частым и прерывистым. Ноздри раздувались, как у разъяренного быка. Сердце с шумом в висках гоняло по венам раскаленную кровь.       — Собери лояльную стражу и будьте готовы, — отрезал он, — я дам сигнал.       Низкий голос его был настолько твёрдым, что саму душу бросало в дрожь. Девушка тут же кивнула, поджимая пухлые губы.       Он одёрнул белые манжеты и резко встал, тут же пошатнувшись. Ноги не слушались, и ему пришлось сделать усилие, чтоб не упасть. Вдруг взгляд его зацепился за странное.       На скамье, где-то за его спиной, была карнавальная маска. Расшитая желтым золотом, она лежала там, и лишь одно было в ней необычно. Белый когда-то бриллиант, зацепленный меж прорезей для глаз, был теперь лишь расколотым пополам изумрудом.       Презрительно фыркнув, Инквизитор уже сделал шаг в сторону дверей, когда Жозефина, озадаченная и тихая, остановила его вопросом:       — Куда вы, милорд?.. Он бросил через плечо. Быстро и негромко, не задумываясь ни единой секунды:       — Я должен найти Дориана Павуса.       Я должен найти своё сокровище.