Опасайся своих желаний, маленькая змейка

~

      Волны шумели вдали, белыми всплесками гребней штрихуя бескрайнее море. Клонящееся к закату солнце отливало уже и не золотым вовсе, а огненно-рыжим, бросая на ясное небо красивый красноватый отлив. Солёный и тёплый ветер обдувал их одинаковые лица. Матери и сына, сидящих на малой террасе их фамильного дворца.       Слуг прогнали, и он самолично теперь наливал им обоим молодое вино, совсем не смягчающее их напряженную беседу. Разговор шёл трудно, надрывно — скачками вопросов и односложных ответов с обеих сторон. Ему было неловко и неприятно; и как-то неправильно сам собой постоянно возникал вопрос: «как говорить с родной матерью?» Она же и не пыталась быть милосердной к нему, высокомерно оставаясь безучастной и отстранённой, точно совсем не она вызвала его сюда той надменной запиской.       Так продолжалось около часа. И всё зашло бы в тупик, благополучно кончилось бы, как иссякло вино в графине, как она вдруг процедила, изобразив в голосе удивление:       — Что это?..       Выразительные глаза её чуть сощурились, пытаясь яснее разглядеть этот незамысловатый предмет. И она продолжила снисходительно и тщеславно, в каждое слово свое вкладывая чистейшее презрение:       — И зачем ты только носишь эту гадость?.. Отвратительно… Выброси это немедленно. Не позорься.       Как ясно предвидел он этот вопрос, и какой блестящий ответ им был подготовлен! Он улыбнулся самой ядовитой свою улыбкой, прищурился, чуть склонив голову. Всё в точности, как она его научила.       — Никогда, мама. Не думаешь ли ты, что уже поздно мне что-то запрещать? Тебе так в особенности?..       Наслаждение. Истинное, больное, полубезумное наслаждение этими несколькими секундами его детской пытки. Извечным наказанием за любое лишнее и неуместное слово. Хлёстким ударом палача. Этим лицом матери, её пронзительным и острым взглядом, переполненным внезапно обнажившимися эмоциями. Гнев, презрение, разочарование, горечь — всё было вложено в этот взгляд, долгие годы терзавший провинившееся детское сердце.       — Ты всё сказал? — сорвалось с её губ новым ударом.       И тупая, душераздирающая, долгая и сладкая боль завыла вслед. Вслед за её плавным и грациозным движением головы. За вновь накинутой вуалью равнодушия. За ушедшим вдаль взглядом и совершенно бесстрастным лицом; идеальной натурой для золотых монет их дома… Она замолчала — непреклонно, жестоко и холодно — без капли усилий забыла о его существовании по щелчку пальцев. Своим излюбленным не лишённым изящества ходом навеяла ему столько сладких воспоминаний.       А он же лишь усмехнулся её выходке — обыкновенной и нестареющей. Как хорошо и как чудесно ему удалось вернуться в своё счастливое детство! Он закинул ногу на ногу, удобнее устраиваясь в глубоком кресле. Поставил на столик опустевший бокал, что держал в руках. Покосился на мать, вновь расплываясь в злорадной усмешке.       Сколько раз наблюдал он эту пантомиму? Десятки, многие десятки раз проделывала она с ним этот трюк, ожидая, нет, требуя извинений. Детского слезливого раскаянья с дрожанием губ и замиранием сердца! Какое ужасное неповиновение! Какая дерзость! Как посмел он не пасть ниц перед ужасом и властью имени своей матери! Как смел теперь не молить прощения?       Извинилась бы она, за то, что испортила всю его жизнь?       Он фыркнул, опустив глаза на свои ладони. И любовная улыбка вдруг тронула его губы, стоило ему увидеть то же, что увидела его мать. На пальце его так ярко сверкало кольцо. Немного вульгарное, правда, и совсем безыскусное. Но безупречно красивое.       — Я не сниму его даже под страхом смерти, мама. Эта вещь очень важна для меня, — сказал он, не вкладывая в голос ни капли раскаянья. — Рассказать тебе почему?       Она не оборачивалась, и лицо её казалось не изменилось вовсе. Только чуть дрогнули уголки губ, выдавая то, что она его слушает. Он продолжил, поглаживая пальцем розовый бриллиант в обрамлении рыжего золота:       — Это моё… Хм… — Дориан задумался на мгновение, подбирая слова. И вдруг почти прошептал, совсем тихо, за словами пряча глубокую тоску, — воспоминание о том, чего никогда не было…

__________

Being — Bird’s Eye, Brayan Goh

      Поздно зажглись сегодня звёзды, и поздно вышла луна. Лишь к полуночи догорели последние отголоски вечернего зарева, окончательно расплылись и утонули во тьме краски заката. Ласкова и нетороплива была эта тёплая, летняя и ароматная ночь. Милостиво и терпеливо было завтра к тем, кто со слезами отпускал это прекрасное сегодня.       Сами несли его вперёд ноги по коридорам и лестницам. С чудной лёгкостью скакал он через ступеньки и почти бежал потом вдоль трепещущих в полутьме факелов. Уже пусто и тихо было в замке в этот час, но как странно ему слышалась музыка. В каждом коридоре, зале, на каждой лестнице — всюду была эта мелодия. Казалось, он запел бы даже ей в такт, вообразив себя актёром в романтической пьесе — так ему сейчас было легко.       Прекрасно и просто ощущался этот самый миг. Эта длинная и тёмная дорога, эта невесомость в ногах, это сладкое волнение. Как жаль, что далеко позади осталось последнее зеркало, и он так и не сумеет узнать — не выросли ли у него за спиной крылья. Так и не увидит он, как красив он в эту самую секунду. Без веса украшений, золотого блеска и красок макияжа.       В одной лишь рубашке, да и той без жабо. С ворохом растрёпанных волос, с опавшими усами. Лишь с широкой улыбкой и глазами, сверкающими ярче всех его бриллиантов.       Comme il est beau sur la route de l'amour!       Наконец, перескочив последние ступеньки, он в три больших оказался у дверей. Выдохнул резко, расправил плечи. Постучал отрывисто и громко началом какого-то марша. И здесь же вошёл, не выжидая более ни секунды.       Он был готов закричать что-то нелепое и приветственное, открывая эту дверь. Быть может даже броситься за поцелуем. Вручить всё то, что принёс в руках — бутылку вина и великой изысканности шкатулку — крохотные, неравноценные подарки. Но оборвался на полуслове, переменившись в лице. Тревельяна Дориан не увидел. Как и не увидел он ничего, что было во всех его ярких фантазиях.       Просторные покои встретили его отрезвляющей прохладой. Невесомые эфиры ночи, не замеченные в коридорах, кружились в воздухе, струившимся из распахнутого балкона. Точно так пахла луна и яркие звёзды — сиренью и майскими цветами, гибнущими в этот миг летней ночи. Здесь они смешивались с ароматами роз и старого дерева, нарастали и меркли безвозвратно, теряясь за яркостью и торжеством лилий. Дориан услышал их прежде, чем успел разглядеть. Ведь в комнате было темно. Ни единой свечи не горело в покоях Тревельяна, и потушен был извечный камин. Лишь только один проблеск света лежал длинной полосой на полу, самым тусклым и слабым краем своим касаясь распустившихся бутонов. А остальное таилось в тенях, или не существовало никогда вовсе за пределами этого случайного света.       Дориан прошёл вперёд, отчего-то тихой и мягкой поступью. Приблизился к дивану, к низкому столику с вазой цветного стекла. К белым торжественным цветам, крупным и ярким. Столь тихим и маленьким сейчас, в этой узкой и слабой полосе. Впервые столь красивым. Столь настоящим с момента цветения. Он наклонился, едва не клюнув носом в бутон; вдохнул. И как странно не почувствовал ничего кроме сиреней и майских цветов.       «Дориан? — послышался негромкий голос Тревельяна, — прости, я хотел вручить тебе их в руки, но они начинали увядать без воды и света…»       Павус поднял голову, и улыбка, едва не покинувшая его губы, вновь разгорелась и заблестела его главным украшением. Тревельян стоял в дверях балкона, и свет обрамлял его силуэт. Или и вовсе исходил от него, отражаясь, как луна отражает солнце. Павус не успел разглядеть и понять наверняка. Слишком стремительно вновь понесли его ноги, и губы накрыли губы в чудесном и лёгком поцелуе.       Всего несколько часов разлуки. Какая-то пара ничтожных часов! Слишком мало, чтобы брать во внимание. Слишком нелепо, чтобы задумываться. Но отчего же тогда так жадно было ему целовать Инквизитора. Так трепетно, так жарко. Точно не вечность была обещана им самым несправедливым на свете судом.       Любовью.       «Ну хватит… Хватит, Дориан!..» — смеясь, бросил Тревельян, когда один поцелуй сменил другой. Когда грудь прильнула к груди, и он едва не упал под напором Павуса. Когда поцелуи стали дольше и глубже. Когда пошли дальше, вышли за губы, покинули даже лицо, оказавшись на шее. «Мы виделись всего пару часов назад… Что с тобой моя милая лилия?..» — спросил Инквизитор, невольно вытягивая шею, отданную под растерзание ласке.       Он отстранил от себя Павуса плавным движением. Мягко объяв его голову ладонями, поднял лицо на себя, улыбнувшись широко и по-дурацки. Поцеловал того быстро, куда-то в нос. Засмеялся вновь, когда Дориан поморщился, точно взятый в плен спавший до этого кот.       — Ты так сильно скучал? — спросил он тихо и ласково, большими пальцами подбивая ему усы, — а я ведь просил тебя пойти со мной…       — Тушить пожар, который я и устроил?.. Крестьяне растерзали бы меня… Вилами и… чем бы то ни было ещё… — его голос прозвучал чуть сдавлено, и потерялась половина звуков от того, что Тревельян смял ему губы. — Это была ужасная идея. Хорошо, что мне хватило ума тебя не послушать…       — А мне хватило ума не настаивать, — он улыбнулся, с любовью заглядывая Павусу в глаза, — но давай не будем об этом… Всё обошлось, и слава Создателю… Тебя даже обещали не забрасывать помидорами, кстати. Крестьяне очень милосердные люди… Сказали, ограничатся проклятьями.       — Какой у них мудрый правитель. Склоняюсь перед твоей добротой, моя прекрасная роза. Ещё бы ты разрешил мне проклинать их в ответ… — буркнул Павус с притворным недовольством, — но так у тебя не останется подданых… Лишь только я один.       «Как будто мне кто-то нужен, кроме тебя…» — коснулась уха Павуса, брошенная шёпотом фраза.       И, Создатель, как сильно возненавидел он тиски, накрепко сковавшие его лицо и не позволившие догнать слова поцелуем!       «Ну хватит об этом… — сказал Инквизитор, отпуская его и оборачиваясь к проходу на просторный балкон, — прошу, располагайся. Сегодня удивительно красивые звёзды…»       Он вышел на свет, хоть и нехотя, но последовав приглашению Инквизитора. Дориан с превеликой радостью остался бы внутри, с большим удовольствием продолжил бы даже так и не начатые ласки, но Тревельян был непреклонен. Слишком галантно усадил он его на большое кресло, не в меру мило принял из рук все предметы, разместив их на столе со стеклянной мозаикой-крышкой. Десятками огней горели вокруг них сейчас свечи: на массивных каменных перилах, и в золочённых канделябрах, выставленных прямо на полу, в канделябрах поменьше на том же столе. Яркий жёлтый свет заливал весь балкон, точно само солнце ожидало тут каждую ночь часа рассвета.       Второе кресло чуть меньше и другого цвета стояло совсем рядом, касаясь первого подлокотником. Тревельян разместился на нём сам, прежде несколько суетливо окинув взглядом всю обстановку. Тарелки с сыром и фруктами стояли на местах, приготовлены были бокалы, взбиты подушки на кресле Павуса… Горели свечи, занесены внутрь цветы…       Дориан наблюдал за его сосредоточенным до ужаса лицом ровно столько, сколько хватило ему, чтобы усмехнуться, откинувшись на высокую спинку. Инквизитор держался невообразимо стойко и долго, прежде чем с потрохами выдать своё жуткое волнение. Наконец освещённые огнями уши мужчины горели розовым пожаром. Рдели и скулы, и щёки, и чуть поджатые губы… «Какой же он милый и смущённый!..» — воскликнул про себя Павус, не сводя с Инквизитора очарованных глаз.       И мысли этой показалось ему слишком мало, чтобы передать всё то, что видел его ласковый взгляд.       «Ты очень красив, моя прекрасная роза… — сказал он вдруг вслух, привлекая к себе взгляд Тревельяна, — как самый нежный рассвет…»       И слова полились бы сами собой, тихие, как шёпот волн. Отметили бы они и медный блеск в его влажных и наспех собранных волосах, и прелестный розоватый цвет его молодого лица, и бороду из золотых нитей. Он описал бы всё что видел, без труда соткав восхитительные комплименты. Но Тревельян оборвал его самым чутким и ласковым образом, так, как умел, пожалуй, только он один.       Он поцеловал ему руку — слишком просто и легко в глазах Павуса. Но от этого не менее прекрасно, чем тысяча слов.       …       Ночь стояла тихая и безветренная. Не слышно было ни птиц, ни голосов, и казалось от этого, что точно нарисован был этот самый миг. Ярко светила полнотелая луна, уже бледная и высокая в этот час, мерцали мелкие, потускневшие звёзды. Ровными огнями горели вокруг них свечи, и свет отражениями играл на их смеющихся лицах. Отступило уже первое нелепое смущение, утонув в стеклянных и тонких бокалах, и они просто говорили о чём-то, что первое приходило им в головы.       Оба были красивы, просты и немного пьяны. Оба смеялись, казалось, с любой незначительной мелочи: со случайных взглядов, и случайных касаний рук, с перемежавшихся слов и одинаковых мыслей. Дориан много шутил, и Тревельян много смеялся, низко и звучно, запрокидывая голову кверху и жмурясь от смешливых слёз. Дориан всё рассказывал ему какие-то небылицы, дёргая истории отовсюду, коверкая персонажей и случаи, зато так мастерски подражая голосам, что сам начинал верить в сказанную чушь. То было забавно и легко, и приятно до ужаса — смешить Тревельяна; пусть даже и выставляя себя полным дураком.       А может он и был дураком на самом деле. Самым наивным и глупым человеком на всём белом свете. Ведь только дуракам могло быть так хорошо в эту самую минуту.       — Стой, что ты ей сказал?! — воскликнул Тревельян, перебив рассказ Павуса, и взорвался вдруг раскатистым хохотом. — Повтори! Повтори! Ну же, Дориан!       — Что повторить? Мой величайший позор? Создатель, сохрани… — он закатил глаза, усилием сдерживая собственный смех.       Тревельян же его не услышал. Краснее мака, он уже задыхался от хохота. Серебристые слезы текли из его глаз, и широкая ладонь лупила кресло. Воздух кончился, и тогда он вдруг вытянулся всем телом, хватая его полной грудью. И вновь высмеял все до больного хрипа.       «Очаровательно…» — подумал про себя Павус, подпирая голову ладонью и не сводя с Инквизитора блестящих глаз. Как странно изменил его юг — подумал он вслед, когда не обнаружил ни толики сарказма в первой пришедшей ему мысли.       — Знаешь, я читал когда-то сказку с похожим сюжетом. Там герою удалось рассмешить великана, убить его и сбежать из его плена… Но не волнуйся, в нашей сказке, тебя ждёт совсем иная участь… — с улыбкой проговорил Дориан, накручивая усы на палец. Вот только Тревельян ничего не ответил. Лишь сделал третий вдох и вновь захохотал. — Создатель сохрани… Ты впал в безумие, моя роза?.. Ах! О нет!!!       Он вдруг закричал пронзительно и чисто, с ужасом и страхом в голосе. И Тревельян тут же подорвался, и краска разом сошла с его бледнеющего лица. Слезы текли по его щекам и тонули в бороде. Глаза метались. Дориан же лишь расплылся в чарующей улыбке.       — Ты обезумел от моей красоты… — продолжил он, мурча от удовольствия, — да, точно так и есть… Весь бледный, с безумными глазами… Я свёл тебя с ума…       — Ты!.. Ты просто!.. — с рваным дыханием фыркнул Тревельян и закашлялся, откидываясь в кресло.       — Что? Я идеален, если ты не заметил, — он вздернул подбородок, принимая позу, — тебе даже не нужно придумывать для меня комплименты! Достаточно лишь кивать головой и соглашаться со всем, что я говорю… И слушать меня, конечно же…       Тревельян, опрокинувший бокал залпом вдруг подорвался вновь. Странная улыбка растянулась на его губах недобрым знаком, и он подался вперед.       — Идеален? Во всем и всегда? — заговорил он, как-то тихо и медленно, — и никогда не теряешь лица?       Его ладонь скользнула в руки Дориана, чуть сминая его пальцы. Тёплое дыхание совсем притихло в ожидании ответа. И свечи играли в его широких зрачках размытыми отражениями.       — Сладкое вино и безумие затуманило твой разум, моя прекрасная роза? — с улыбкой ответил Дориан полушёпотом, перехватив ладони и зажав в них тёплую руку Тревельяна. — Какой ответ ты ожидаешь услышать? Я совершенство в твоих глазах, mon chien…       — О да… «Болотное чудовище»… — не выдержав, всё же вновь захохотал он, — совершенство во всей своей красоте! Ладно-ладно! Не смотри на меня так! Ты что, правда не помнишь этого прозвища? Ну Дориан!       Его рука была отброшена. Павус отвернулся. Даже поёрзал, отодвигаясь как можно дальше от Тревельяна.       — Не обижайся, пожалуйста! Я тоже вспомнил одну историю… Я думал ты поймёшь… — стушевался он, хмурясь и вновь протягивая Павусу ладонь, — хочешь я снова расскажу её тебе? Не молчи… Ну Дориан! Она же моя любимая!       — Ох! Я уверен ты уже всем рассказывал её тысячу раз! — фыркнул Павус, как можно жарче раскаляя свой секундный каприз, — это же так смешно!.. Твоя любимая история! Подумать только…       — А знаешь почему она моя любимая?.. — голос его вдруг ослаб, потеряв всякий напор, — я много думал об этом, кстати…       Он замолчал, глядя на серебристые звёзды. Ладонь его так и застыла протянутой. Фраза вертелась у него на языке, почти случайная сейчас, нелепая, но столь нежная, что защемило сердце.       «Ведь я влюбился в тебя тогда…» — сорвалось с его губ.       И дурацкий смешок слетел с губ Павуса в ответ. Он вновь объял ладонь Тревельяна, с сверкающей улыбкой повернувшись к нему. «Пожалуйста, расскажи мне эту историю…» — прошептал он, глядя ему в глаза.       И он начал рассказ, позволив Дориану перебирать его шершавые пальцы.       …       То была примерно вторая неделя их похода в долы. Уже много дней назад они вышли из главного лагеря и планомерно двигались всё это время вверх по течению узкой и заросшей реки. Хоть осень и подбиралась, и накатывала, но дни стояли сухие и тёплые. Никто и не подумал бы даже, что совсем скоро погода испортится, заморосят дожди и вечный лес Изумрудных могил утонет в поганой серости. Напитаются сыростью толстые мхи и не получится ступить и шага, чтобы не утонуть по колено в холодной воде. Но пока ещё ярко светило солнце, и только ночью приходилось им укутываться по самое горло, чтобы не окоченеть от холода.       В составе их извечной четвёрки была Сэра (похоже, единственная, кто действительно ориентировался в этих лесах), Железный Бык, и, конечно же, Дориан. Правда, если Сэра и Бык были даже рады и счастливы, что Инквизиция занесла их в долы, то Павус их радости и счастья не разделял от слова совсем.       «Нам что — опять идти в гору?!» — слышалось от него почти каждые полчаса.       Хоть Тревельян уже забрал у него и рюкзак, и пропустил того вперёд себя, таким образом замыкая всю их стройную колонну, но «капризуля» не унимался. Так назвала его один раз Сэра и с тех пор ни разу не говорила ему ничего иного, лишь меняя тона голоса: от раздражённого до ехидного, когда собственный внутренний компас её всенепременно заводил группу в овраг.       Дориану, казалось, тяжело давалось абсолютно всё в этом походе. Тяжело ему было идти, перешагивая бурелом и кустарники, обильно растущие вдоль берегов реки, так тяжело, что он то и дело норовил рухнуть, издавая перед этим всегда разный визг.       Тревельян на третий день даже научился различать эти визги. Короткий с ругательством — Дориан споткнулся; меткий с шипением — ветка хлестнула ему по лицу; длинный, без слов — его нужно ловить. Поэтому Инквизитор и шёл едва ли не вслед ему, постоянно придерживая того за локти.       Тяжело давались Павусу и битвы — он даже упал однажды, споткнувшись о корни, и выпустил в небо огромный столб рыжего огня, предназначавшийся призраку…       …       — Эй! Это не правда! — взвизгнул Дориан, картинно надув губы, — всё было не так!       — Да? А мне почему-то всё запомнилось именно в таком ключе… — с улыбкой ответил Тревельян, вновь наливая им обоим очень вкусного белого вина. — Ну ладно-ладно, не обижайся, пожалуйста… Одним словом…       …       Одним словом, по-дурацки было всё, и капризы его были совершенно оправданы — так решили все тогда присутствовавшие и позже услышавшие эту историю. В том числе, совершенно неуместно было слово «капризуля», и Сэра потом долго и тихо раскаивалась в его употреблении.       Дни проходили в дороге и битвах. Шли в основном молча, в достаточно быстром, нещадном для ног темпе, мало что замечая и мало о чём впоследствии вспоминая. Самое интересное же происходило по ночам. Спали они, к слову, где придётся. Солнечный день в этом лесу был много короче: заката не было вовсе, казалось, солнце просто падало где-то за деревьями, и в миг наступала ночь. Как по щелчку пальцев вдруг смеркалось, и буквально уже через сто шагов идти дальше становилось невозможно. Так и останавливались они, там, где настигнет их непроглядная тьма.       Лагерь толком не разбивали. Ставить палатки никто не удосуживался, да и не нужны они были большей части отряда. Сэра и Бык просто падали на кочковатые мхи, и спали, к слову, лучше всех из четвёрки. Дориану же, опять-таки, приходилось труднее. Не было на свете той силы, что заставила бы его спать на земле. И не было также у Инквизитора отговорки, чтобы не помогать тевинтерцу сооружать ложе из веток, укрытое инквизиторским же плащом. Так и тратили они по доброй паре часов от каждого дня, на пару слоняясь по округе, рубая низкие ветки и заросли кустарника…       …       — Так говоришь, будто тебе не нравилось проводить со мной время… — сказал Дориан, отпивая пару мелких глотков, — да и про отговорки тоже неправда. Ты всегда вызывался добровольцем!       — Ну… Я так-то надеялся, что ты пустишь меня к себе, — ответил, пожав плечами, Тревельян, — но и просто разговаривать с тобой мне тоже было приятно. Меня заворожили твои истории про Тевинтер…       — Ты льстец, — усмехнулся Павус, — продолжай.       …       Ночи хоть и были холодными, но в последующих воспоминаниях о них, являлись они самыми тёплыми в жизни. Как сейчас, должно быть, помнили они треск большого костра, и столбы искры, помнили беседы — шутки, споры и игры. Беззаботный смех и простая радость моменту. Безостановочно смеялась Сэра, когда рассказывал свои забавные истории Железный бык, с придыханием внимали все пересказам тевинтерских легенд и сказок от Дориана, подвывали песни, начатые Тревельяном… Прекрасное было время… Очаровательное…       …       — Странный у тебя рассказ обо мне, знаешь ли… — с красивой улыбкой вновь перебил его Дориан, подпиравший щёку ладонью, — я тоже отлично помню, как невозможно было тогда спать. То Бык захрапит, то заорёт какая-то безумная птица… И Сэра вместе с ней. Исключительное очарование.       — Да, извини, я отвлёкся, — оторвавшись от задумчивых и дальних пейзажей, ответил Тревельян, — значит ты хочешь сразу перейти к сути? Ну, ты сам напросился… — усмехнулся он, в каком-то недобром предвкушении потирая ладони. — Ты помнишь, что случилось как раз-таки на вторую неделю?..       …       Идти им оставалось всего нечего — не больше дня пути. Но, как это всегда бывает, всё самое интересное происходит под конец. Дориан, каким-то немыслимым образом обнаружил болото. То ли то была какая-то древняя запруда, потерявшая связь с основной рекой, то-ли давным-давно затопленный дождями овраг. Никто уже точно не помнил. Зато все помнили внезапный крик, треск и невероятной громкости плеск.       И смех. Долгий, заливистый, поднявший, казалось сотню птиц. Сэра и сама тогда чуть не рухнула, едва удержавшись за заросли. Картина действительно была презабавной. Дориан Павус собственной персоной барахтался в грязи, как перевёрнутый на спину жук. Весь мокрый и грязный, с опавшими усами, в один миг потерявший весь тот лоск, который наводился им каждое утро…       …       «О нет…» — подумал про себя Дориан, смущённо накрывая лоб ладонью. Тревельян и сейчас смеялся, запрокинув голову и обнажив ходящий кадык.       …       Решено было остановиться. Сэра, всё ещё хихикая и срываясь на хохот, отправилась на охоту. Бык был занят костром… Или всё было наоборот?.. Не важно. Важно то, что они остались вдвоём. Дориан — мокрый насквозь, воняющий болотом и смертью — и Тревельян, всеми силами пытающийся сдержать взрыв настоящей истерики.       — Никогда!!! Ты слышишь меня?! Никогда больше!!! — кричал Дориан, стягивая через голову мокрую мантию, — будь проклят весь этот твой «лёгкий» поход!!! Kaffas!       — Со всеми бывает… — отвечал ему Тревельян вполголоса, осторожно, как с лесным пожаром, — там действительно был очень крутой берег… Это, конечно, неприятно, но…       — Да не может быть никаких но! ЭТО ОТВРАТИТЕЛЬНО!!! — наконец справившись с мантией, крикнул он, швырнув мокрую шёлковую тряпку на землю, — посмотри на меня!!!       Он выпрямился, расправив в стороны руки, впившись яростным взглядом в Инквизитора. И Тревельян послушно посмотрел, совсем незаметно и тихо сглотнув, и, к сожалению, заметно покраснев.       Дориан был обнажён. Босыми ногами стоял он в зелёной луже, а все плечи и грудь его покрывали мелкие чешуйки ряски. Грязные струи стекали с его головы на выразительные ключицы, текли по рельефным рукам. Мутные капли усеивали его смуглое, поцелованное солнцем тело. Живот, пресс, косые мышцы, всё изящество и аристократическая грация его были в грязи. Он громко и часто дышал, морщась и фыркая.       «Это же ужас! — подытожил он, стряхивая с рук воду, — да у меня тина даже в белье! Ну сам посмотри!»       Вдруг руки его ринулись вниз. Пальцы скрутили самый край короткой повязки, выжав под ноги ему тонкую струйку. И загадка, как выдержал это Тревельян, ведь сползла с аккуратных бёдер мужчины мокрая, облепившая всё по границам ткань… Тёмные, мокрые волосы бросились в глаза — полоса, уходящая вниз от пупка, сливающаяся с короткими волосами над членом…       «Ты как хочешь с ними объясняйся, — вновь грозно выдал Павус, плюнув, и сдёрнув бельё вовсе, — но я прямо сейчас иду отмываться!»       …       Тишина повисла на несколько долгих секунд. Молчал Дориан, с дрожащей улыбкой, в упор глядящий Тревельяну в глаза. Молчал и Инквизитор, смущённо облизнувший пересохшие губы. А потом вдруг балкон взорвался бархатистым смехом, во сто крат усугубив повисшую неловкость.       — Надо же! А я и забыл об этом! — не переставая смеяться, проговорил Дориан, — и тебе это настолько врезалось в память?! Поразительно!       — Хоть ты и смердел болотом это… Это было…       — Волшебно? Сексуально? Горячо? — засыпал Дориан, придвигаясь к Тревельяну, — ох, судя по твоему лицу истории не конец?       — Проклятье… Да, не конец… — тихо ответил Инквизитор, в миг заливаясь краской. — Знаешь… Я хотел бы признаться…       — Что ты подглядывал за мной? — промурлыкал Павус с хитрым блеском в глазах. — Я угадал?.. Какой срам, лорд Инквизитор! Вам следует стыдиться!       — И вам, лорд Павус. И вам… Прямо под лестницей, за стенкой от гостей… Как ты говоришь?.. Мог бы просто попросить… Ох, кота поймали за язык… Так на чём я остановился?..       …       Никто и никогда не слышал эту историю такой, какой случилась она на самом деле. Обычным и общедоступным концом являлось возвращение Сэры с охоты, где она и спрашивала про «болотное чудовище», заменившее в последствии «капризулю».       Но на самом деле всё было так.       Шипело разделанное мясо. Сэра и Бык сидели на земле, обливаясь слюнями и споря наперебой не пора ли снимать. Тревельян же молчал. И как ярко полыхали раздутые угли, пыша жаром и огнём, так ярко горело его белое лицо. Беспокойный взгляд его метался. Он улыбался, когда к нему обращались, издавал смешки, не разбирая ни единого сказанного ему слова. И глаза его раз за разом возвращались к мокрым тряпкам, когда-то бывшими роскошной мантией. Мысли его раз за разом возвращались к болотному чудовищу.       …       — Прекрати меня так называть, — буркнул Дориан, играя с пальцами Тревельяна, — в твоих глазах я тогда был по меньшей мере болотным принцем. И можешь не рассказывать, что там бухтела про меня Сэра…       — Хорошо, ваше высочество. В общем-то я что-то выдумал и пошёл к реке. Ой, только не надо дёргать бровью. Ты бы не поступил также на моем месте? — спросил он опрометью, и тут же, вероятно, пожалел.       — Если бы в болото упал ты? Я думаю, я бы смеялся громче всех. А потом бы… — он помедлил, и пальцы его образовали кольцо вокруг кончиков пальцев Инквизитора, — не знаю, потёр бы тебе спину… Ну и трахнул бы тебя на том же самом берегу.       И кольцо из его пальцев резко скользнуло вниз.       Тревельян сглотнул, и розовый цвет его лица вмиг сменился красным. Он потянулся к бокалу свободной рукой, выпил, смакуя на пересохших губах сладкое вино. Затем глаза его ушли куда-то вверх, на короткое мгновение, видимо, помогая вспомнить как все было дальше. Красивое лицо его приняло задумчивый вид, и только губы чуть дернулись в нелепой усмешке… А потом он вдруг вскрикнул от неожиданности и того, что случилось буквально за секунду.       Павус с размаху врезался в него лбом. Вино подточило грацию, и вышло крайне болезненно. Но не в этом суть.       И в секунду утекла от них эта безветренная ночь. Расплылась яркая луна и потухли серебристые звезды. Тьма вспыхнула белым светом. Изнеоткуда возникли звуки. Плеск волны, бьющей о берег, неслышные преливы птиц. И лесная река вдруг заменила балкон, широким разливом зеленоватой воды. За мгновение перенеслись они в долы. И Дориан усмехнулся, наблюдая за голым поцелованным солнцем мужчиной, стоявшим по колено в воде.       Тревельян, испуганный до смерти вдруг отпрянул. Видение дернулось, и канделябры со свечами появились посреди леса. Тут же возник и столик, и бокалы, и нетронутые тарелки.       — Создатель, не наслаивай одно на другое, очень тебя прошу… Ой! Смотри! В тех кустах! Это же ты! Ха! Подожди, я не вижу, ты уже запустил руку в штаны?..       — Забери меня Тень… Что происходит?.. — лишь прошептал Инквизитор, ошеломленный этой роковой секундой. — Что это, Дориан?.. — спросил он также тихо, отнимая у него свою руку.       Видение дрогнуло, и пальцы Павуса вцепились обратно.       — Стой-стой-стой! Не нужно! Я хочу досмотреть до конца, — увлеченный окружающими картинами пролепетал он. — Это высшая иллюзия. Ещё одно заклинание моего сочинения. Прекрасно работает с воспоминаниями, передавая всё в мельчайших подробностях… Ты так увлечённо описывал сюжеты, что я решил посмотреть сам.       — Каффас… — лишь выдавил из себя Инквизитор, озираясь по сторонам.       …       Теперь сидели они на пологом берегу, заменяя собой какой–то непримчательный куст. На траве стояли их кресла и столик, и свечи зачем-то горели посреди ясного дня. Лес шумел высокими ветрами, и ароматы его совсем настоящие кружили теперь в свежем воздухе.       Иллюзия вышла столь натуральной, что если бы Павус не сообщил об этом, Тревельян никогда бы ничего и не понял, и сидел бы сейчас с чуть шире открым ртом.       Река в этом месте сильно расширялась, перерастая из заросшего ручья в достаточно широкую пойму, правда с очень мелким каменистым дном. Кончались здесь камыши и злосчатсный терновник, и берег получался совсем чистым и ровным, точно городская набережная.       Поцелованный солнцем всё также стоял, едва зайдя по колено, и вся спина его была покрыта зелёной болотной чешуей. Разводы тины спускались по его пояснице, очерчивали округлую задницу, и уходили вниз по идеальным бедрам. Он что-то бормотал себе под нос, размахивая руками и пытаясь удержать равновесие на скользких валунах. И как уже стало известно, в этот миг он был не один. В отдалении, на самой границе высокой стены леса, под раскидистой молодой сосной, прятался белокурый юноша. Волосы его были еще коротки, и, кудрящиеся от собственной тяжести, едва прикрывали его пестрые уши.       — Посмотри на свою голову, — Дориан усмехнулся, почувствовав, как странное тепло вдруг заиграло в груди, — я и забыл, что у тебя были кудри…       Он чуть прищурился, яснее выглядывая черты юноши. Одет тот был в совсем легкую шелковую рубашку с широким воротом, и ключицы его и часть сильной груди виделись из-под ткани. Золотистая поросль украшала его пылающие щеки, короткая и несколько плешивая от плохого бритья. Широкие распахнутые глаза, точно оленьи, недвижимо застыли в одной точке.       Какой молодой и неопытный Инквизитор.       — Это же один из первых походов, да? Спустя меньше месяца от нашего знакомства… — сказал Дориан во весь голос, взглянув на Тревельяна, и заметил вдруг, что тот на него не смотрит. — Эй! Я здесь.       — Ты и там тоже… — проговорил Инквизитор совсем тихо, точно боясь, что его услышат.       Его взгляд вновь был направлен к реке. К сильной спине мужчины, вдруг оставившим попытки зайти в воду. Вместо этого тот развернулся, и солнце вмиг заиграло бликами на его сияющей коже. Вспыхнули и чешуйки, и капли, и стройное тело показалось слепком древних и прекрасных статуй в ярком солнечном свете. Он вышел на берег, чуть не споткнувшись на камнях, и вдруг вальяжно взмахнул руками. И вода вмиг вскпела от волнения. Подводные камни, чёрные и илистые стали выныривать один за одним, подлетая в воздух и отшвыриваясь куда-то вдаль. Он расчищал себе заход.       Юноша же, не теряя времени, вдруг побежал. Прыжком громадный кошки он устремился к креслам, и Тревельян вздрогнул, когда его собственный призрак прошиб его насквозь, замерев тут же, вновь опустившись на корточки.       — Ты был настолько близко? — шепнул Дориан, изгибая брови от изумления, — Тень меня забери, я не слышал ни звука… Вы настоящий разбойник, лорд Тревельян!..       Он улыбнулся Инквизитору. И зашелся вдруг ласковым и бархатистым смехом. Алая заря бушевала на бородатых щеках и открытой шее. Инквизитор пытался хмуриться, но все в нем выдавало дикий стыд из настоящего. И более того…       — Я, к слову, должен сказать, как работает этот вид иллюзии, — промурлыкал Павус, щекоча Тревельяну пальцы, — это очень занятая вещь, послушай пожалуйста, если ты все ещё можешь… Дело в том, что помимо чувств настоящих, тех, что ты испытываешь сейчас, твоё тело также переживает всё то, что было и тогда… Одним словом… — он вдруг приподнялся, заглядывая вперед, и Тревельян тут же стиснул колени, — тебе сейчас очень неудобно…       — Мы шли почти две недели… — всё, что смог выдавить из себя он, ёрзая в кресле и сгорая от стыда.       — А я разве пытаюсь тебя обвинить?.. — игриво бросил он, приближаясь к лицу Инквизитора, — кто бы сохранил выдержку на твоём месте?.. Взгляни сам.       И он потянул его за руку, поднимаясь с кресла. Они встали, и Тревельян совсем стушевался. Лёгкие штаны его вздыбились, и он скрючился, пытаясь поправиться. Дориан же лишь усмехнулся, свободной рукой вдруг накрыв чужой пах и поддернув ткань. И резко потянул Тревельяна вперёд, совсем не обращая внимания на его попытки протеста. И, к слову, на собственные штаны.       Обогнув увлеченного юношу, они вышли на самый берег. Тревельян замер у кромки воды, и Павус потянул его сильнее, на ходу сообщая, что они не намокнут. Что вода обогнет их ноги, и что это, к сожалению, один из недостатков иллюзий. Они прошли через реку, точно та была густым туманом, и наконец Дориан остановился. Вплотную они стояли возле купающегося мужчины.       — Взгляни сам, — повторил он, оборачиваясь на собственный призрак, — взгляни на своё любимое воспоминание…       И только стоило Тревельяну послушаться, только стоило отвести глаза — вторая рука его потянулась к пуговицам рубашки. Пальцы его не слушались. Дыхание сбивалось, и грудь вздымалась надрывами. И как приятно было это странное, охватившее его волнение. Живое и настоящее.       — Коснись меня, — приказал вдруг он, и голос его дрогнул, — коснись там, где хотел коснуться тогда.       Он вытянул вперёд занятую ладонь и отступил на шаг, поравнявшись с болотным принцем. Со своей точной копией без единого изъяна. Улыбнулся Тревельяну, вытягивая вверх подбородок и обнажая шею. «Коснись меня сейчас…» — совсем тихо прошептал он, угасая голосом, когда горячая ладонь послушно накрыла его ходящую грудь.       Медленно и украдчиво двинулись шершавые пальцы. Осторожно, точно боясь пустить рябь. Точно боясь спугнуть и развеять. Мираж, перемежившийся с реальностью.       Тревельян дрожал всем телом. Громко, оглушительно громко стучало его быстрое сердце. Мелко дрожали золотые ресницы. И как ярко горели все нервы и плавились жилы от того, что все это было реально. Реальным был Дориан — живой, настоящий мужчина из снов. Ярчайшая звезда на небосводе, покоившаяся в его руках. И плевать было на отблески былого, на сны и на мечты. Дориан Павус был в его руках.       — Смотри… Я выхожу на берег… Хочешь, мы подойдём к нему… ко мне?.. — попытался сказать Дориан, пересиливая крупную дрожь.       И вдруг шумно вдохнул, когда ладонь Тревельяна очертила его стройные бока. Закусил губу, когда пальцы стиснули поясницу, упиваясь бархатом кожи. «Я могу отпустить твою руку?..» — лишь спросил Инквизитор, лаская его ладонь. Дориан кивнул, на мгновение взглянув на руку Тревельяна на своём животе. И тут же он вдохнул вновь, ведь ему обожгло лопатки.       Горячие тиски сковали его нежное тело. Шершавые, жёсткие руки объяли его, заняв свои законные места. И как тяжело ему было держаться, и как легко сдаться в этой странной и ненужной борьбе. Как естественно было испустить этот низкий и протяжный стон.       Стон, тут же сорванный с губ поцелуем. Жарким порывом накрыли его губы Тревельяна. Пьянящие, сладкие, нанастытные. Удивительно напористые. Они повели. Увлекли. Смяли. Влажно и горячо. Руки заскользили по телу, спустились на задницу, вдавливая его в тело напротив. Переплелись бедра. И жар встретился с жаром, сомкнувшись и уперевшись на всю длину.       С новой силой и новым рвение целовал Инквизитор Павуса, повинуясь, и здесь же властвуя. Скользкий язык занял рот, проник, заполнив собой пространство. И Павус подхватил. Прижал. Подался вперед, вбирая всё без остатка.       Дориан был готов к рывку. К убийственному прыжку на чужое сильное тело, к захвату руками, обезаруживающему приему, издержке страсти. Но Тревельян вдруг отступил также резко, как и начал. Утер ему губы от выступившей и блестящий слюны. И прошептал, пальцами проникая под ремень:“Ты моя самая яркая звезда… Я так тебя люб…»       И новый, резкий стон сорвался с влажных губ. Развеялась тут же иллюзия, исчезнув как утренний туман. Дориан выгнулся всем телом, припадая к Тревельяну. Застонал. И отпрянул вдруг резко, точно обоженный пожаром.       Выскользнули пальцы Инквизитора, и он отступил тут же, без тени напора на лице. И пусть рвалось его дыхание, и тело дрожало от желания. Но он остановился. Спросил, усилием выравнивая голос:       — Мне прекратить?.. Прости меня, моя лилия. Я не…       Ладонь Павуса тут же накрыла ему губы, прерывая слова. Дориан усмехнулся, стирая со лба выступившую серебром испарину.       — Во-первых, — начал он, и помедил от того, что дыхания хватило лишь на одно слово, — во-первых, никогда так не делай без масла. Никогда, ты меня слышишь? Во-вторых… Все в порядке, правда. Я просто… Просто на мгновение…       Дориан замолчал, и Тревельян в ответ потянулся к нему медленно и мягко. Коснулся сначала плечей. Провел до ключиц. А затем вновь нырнул ему под руки, сжимая ладони у него на спине. Дориан же припал к его груди щекой, глубоко вздохнув.       

~

      Вновь были они на залитом светом балконе. Кругом была ночь, и потускневшие от луны звезды мерцали над головой. Очень не скоро они разорвали эти прелестные и теплые объятия. Дориан попросил вина, и Тревельян отлучился в покои за новой бутылкой, оставив его одного. Павус же стоял теперь у самых перил, и поднявшийся ветер развевал полы его рубашки.       Взгляд его застыл в ночном небе. В отражении собственных глаз. И самая яркая звезда мерцала высоко и одиноко. Звезда, непогашенная луной.       Видел ли он в своей жизни ночь красивее? Он задумался на мгновение, потирая мерзнущие руки. Он видел ясные ночи западных пустынь, где вся жизнь с земли ушла на небо, вытеснив с него все чёрные оттенки. Где звёзды образуют туманы и пурпурные вихри с золотыми отливами, с голубыми и яркими жилами, где треснуло небо, пустив в этот мир что-то из мира иного. Он видел ночи в Недремлющем море, в море звёздных дождей, где всё плывёт перед глазами от обилия и яркости звездопадов, где горизонт исчерчен, испестрён без остатка серебристыми штрихами погибших светил. Он видел ночи в предместье Ста, где гуляет луна столь яркая, что все скалы, точно стеклянные, наполняются её светом, сияя бледными факелами. Он видел ночи шумных городов, морских побережий, отвесных утёсов, широких террас…       «Красиво, правда?» — шепнул ему на ухо Тревельян, подошедший со спины и обнявший его за талию.       …Но ни одна увиденная им ночь не была красивее этой.       Он лишь кивнул, не желая портить это чувство словами. Это робкое, полупрозрачное, невесомое, почти неуловимое чувство. Тепла чужого тела, спокойствия, безопасности. Этого ощущения, когда каждый выдох ласкает обнажённую кожу. Когда нет кругом ни единого звука. Когда время застыло, или же ускорилось в миллионы раз, попросту выбросив вас обоих за переделы реального. Короткое мгновение, когда не существует в голове мыслей и нет никаких тревог на сердце… Это короткое, ускользнувшее от него чувство.       — Знаешь, у меня есть для тебя подарок, — сказал он и откинул назад голову, целуя Тревельяна в щеку.       Инквизитор тут же поцеловал его в ответ, легко и коротко. Улыбнулся, поглаживая его тёплый живот.       — Спасибо за подарок, мне очень приятно, — усмехнулся он, по-видимому имея в виду этот незначительный поцелуй.       Дориан беззвучно усмехнулся. Он взмахнул рукой, и шкатулка, стоявшая на столике, медленно поднялась и проплыла по воздуху. Он взял её в руки, пальцами поглаживая глубокие и очень красивые узоры.       — Я видел твои картины… Они прекрасны, как и ты. И я думаю, ты это оценишь.       Пальцы подцепили крышку, и он извлек длинный сверток пурпурного бархата, перевязанный золотой нитью. Тревельян, не прекращая объятий, подхватил его одной рукой. Он коснулся уха Павуса колючей щекой, улыбаясь от уха до уха.       — Что это?.. — спросил он вполголоса, крепче прижимаясь к Дориану, и одной рукой пытаясь подцепить золотую нить.       — Создатель, дай сюда… — фыркнул Павус, разворачивая сверток самостоятельно. — Это кисти.       Он собрал три кисти вместе и вложил их в большую ладонь Инквизитора. И какой же поразительной красоты они были! Основной стержень их был выполнен из белоснежной слоновой кости. Резьба мельчайшим орнаментом покрывала каждую, не повторяясь ни разу по всей длине. Окантовка была из чистого золота с розоватым отливом. На самой толстой кисти в ней красовалась огромная белая жемчужина. На средней с перьевым срезом — в форме цветка были выложены голубые сапфиры. Самую мелкую же по кругу зигзагами усеивали бриллианты. Мех же был белый, как день, и принадлежал горностаю. Роскошь и великолепие.       — Они зачарованы и никогда не дают подтеков… — сказал он, накрывая ладонь Тревельяна на своём животе, — и всякий раз, когда ты будешь брать их в руки, ты будешь чувствовать мой маленький поцелуй…       — Я… Я не знаю могу ли я их принять… — совершенно ошарашенный, пролепетал Тревельян, разглядывая ювелирный шедевр, — они же стоят, как весь этот замок… Вместе с месячным жалованием всех слуг и содержанием регулярной армии…       Дориан закатил глаза, и губы его дрогнули в улыбке. Он думал, конечно, что природная скромность Тревельяна приведёт к этому глупому разговору и нудным уговорам. Но все же надеялся, что этого удастся избежать. По-видимому зря.       Или нет.       Ведь на шее его вдруг раслылся поцелуй. Долгий и нежный. И сразу после колючие от бороды губы прошептали: «спасибо». Поцелуй повторился на сантиметр ниже, и вновь раздался неслышный шепот. Затем еще. И еще. И рубашка его совсем сползла ему на локти, и поцелуи теперь покрывали его ключицы. Шершавые руки двинулись, повели и стинули. И град поцелуев и благодарности всё сыпался на его бедные плечи.       — Спасибо… — наконец прошептал Инквизитор ему в самое ухо, когда все лопатки были зацелованы, и не осталось обделенного лаской места на всей Дориановой спине. — Я завтра же напишу ими твой потрет. У меня уже есть сюжет. И даже название. «Героическое восхождение Дориана из Павусов».       — Только посмей… — медленно проговорил он в сладкой истоме, — лучше налей мне ещё вина.       — Конечно, моя звезда… — шепнул Тревельян и отучился на мгновение.       А когда вернулся, Дориан отчего-то держал себя за локти.       — Мы можем уйти внутрь?.. Здесь холодно… — как-то тихо сказал он, вновь глядя на звезды. Он повернулся к Тревельяну, и губы его растянулись в искусственной улыбке, — на балконе ветер и.       И, слава Создателю, что Тревельян ничего не сказал и, взяв в руки канделябр, отправился разжигать камин. И, слава Создетелю, что сработала эта маленькая и отвратительная ложь.       

_____

      — Может тебе поставить кресло? — спросил Инквизитор, на мгновение отвлекшись, когда Дориан вошёл. — Или принести одеяло?       — Всё в порядке, моя прекрасная роза, спасибо… — бросил Павус, опускаясь на пушистую шкуру перед камином. — Тебе нужна помощь?..       К счастью, Тревельян отказался, рассыпавшись в благодарностях. Он уже выложил домиком мелкие щепки, и теперь искал где-то поблизости кусок коры или ненужную бумагу, чтобы поджечь. Принесенный им канделябр стоял на его письменном столе, и света его было достаточно, чтобы развеять прежнюю темноту.       Случайные и расплывчатые тени дрожали на стенах и расписном потолке просторных покоев. Дориан украдкой рассматривал их силуеты и спину Тревельяна, сидя на белой шкуре; ноги его были полусогнуты, а руки поддерживали спину позади. Тревельян же все мучался с огнем. Он копошился, приседал, снова вставал, наблюдая за крохотным язычком пламени.       — Ты научишь меня этому?.. — спросил он, вдруг обернувшись к Павусу, и озарив его лучезарной улыбкой, — высшим иллюзиям. Помнится, кто-то обещал мне уроки волшебства.       — Фу… — скривился Дориан, с отвращением смакуя последнее слово. — Я вообще-то давал тебе книгу. Как-то плохо ты прячешь её под подушкой и по-секрету читаешь при лунном свете. За это я изгоняю тебя из своих учеников. Прости, прощай.       Он усмехнулся и откинул назад голову, позволив ей повиснуть. Волна тепла наконец достигла его обнаженного торса, пустив лёгкие мурашки. Камин с треском полыхал. Затем послышался вдруг звук поставленной на пол бутылки и шорох. И через мгновение голова Тревельяна устроилась на его бедрах. Дориан не обратил на это никакого внимания.       — Ох, я и забыл совсем, что вас нужно умолять, мой мастер… — состроив томный голос, протянул Инквизитор, ерзая и укладываясь. — Я готов на всё что угодно ради этого запретного знания…       Тревельян прикрыл глаза, и улыбка сама собой вдруг растянулась на его лице прелестной полоской. Ведь нежные руки теперь гладили ему волосы. Дориан распустил его нелепый узел, и белакурая копна тут же выпала полным хаосом.       — Так уж и быть… — шутливо начал Дориан, расчесывая и вытягивая пальцами мягкие и ароматные локоны, — я поверю в твоё «всё что угодно»… Хотя, конечно, стоило бы придумать тебе испытание… Не для забавы, конечно, нет… Я должен проверить серьёзность твоих намерений…       И он вдруг взвизгнул от неожиданности и дернулся всем телом. Тревельян протяжно фыркнул ему в живот, уколов пупок бородой. Но тут же всё зацеловал и поднял на Павуса блестящие глаза.       — Я серьёзен как никто! — воскликнул он, продолжая ребячество, — любое твоё испытание мне ни почём, почтенный старец!.. — И вдруг он зашипел, морщась и извиваясь: — прости-прости-прости! Почтенный юноша! Молодой и прекрасный! Лилия моей души!..       — Так-то лучше, — процедил Павус и разжал пальцы, натянувшие чужие волосы; он продолжил: — В иллюзиях на самом деле всё очень просто. Я, кстати, никогда не понимал, почему все вокруг боятся их, как огня. Всего-то надо проявить немного фантазии и шепнуть пять-шесть слов заклинания… Всё это полная чушь про ментальные щиты и смерть в зеркалах.       — А нас учили, что это всё от демонов, а фантазии это прогулки в Тень… — буркнул Инквизитор, нахмурившись. Дориан тут же разгладил его лоб, лаской сняв возмущение. Тревельян продолжил: — но ведь твоё заклинание, по-сути, нарисовало мои мысли… Или ты сначала прочёл их, а потом сотворил иллюзию?       Дориан вдруг нагнулся, и звучно поцеловал его промеж глаз.       — Именно! Но я сделал это одновременно. Мне было гораздо проще всё это провернуть, потому что ты и так был сосредоточен на своём влажном сне. Обычно приходится выхватывать мысль, а это сущий кошмар. Ну и важным элементом, конечно же, является прикосновение. Можно, в теории, обойтись и без него, но я ещё не нашел верного способа…       — Создатель упаси кого-то влюбиться в мага-учёного… — прошептал Тревельян, и перевернулся на бок.       Тепло ласкало их волнами. Ярко горели толстые сосновые поленья, щелкая и взрываясь искрами от разорвавшейся смолы. Пахло дымом и огнем, немного лилиями, и прелестным смешением парфюмов — майскими цветами, отдающими розой, выделанной кожей, сладкими апельсинами и пьянящим ликером.       Дориан, наконец закончил с непослушными волосами, и теперь просто ласкал и гладил Тревельяна там, где достанет рука. Он гладил его плечи, чуть сминая сильные и рельефные руки, щекотал ему шею, игриво ведя кончиками пальцев там, где кончалась борода, запускал ладонь на ключицы, едва-едва дотягиваясь до массивной груди с золостистой порослью. Очарованный взгляд его шёл вслед за руками, и красивая улыбка не сходила с его пухлых губ. Тревельян, казалось, дремал, дыша ровно и глубоко.       — Ты согрелся? — спросил он тихо, вновь поворачиваясь к Дориану лицом. Рука Павуса тут же скользнула вниз, пробираясь ему под рубашку. Пальцы замерли на груди, кончиками дотянувшись сосков.       — Да, моя роза, — шепнул он, прелестно улыбаясь, и наклонился, поцеловав его в губы. — Спасибо…       — Расскажи мне про Тевинтер, — прошептал Тревельян в ответ, губами поймав его благодарность, — какой он?..       — Большой и жаркий, — Дориан усмехнулся и потянулся за нетронутой доселе бутылкой, — что ещё ты хочешь услышать?..       Он выпил с горла, поморщился и взглянул на лицо Инквизитора, застывшее в глуповатом предвкушении. Пламя красиво мерцало в его раскрытых зелёных глазах. И вздохнув, Павус начал рассказ:       — Там много солнца, море и песчанные пляжи. Там пустыни до горизонта, а леса раскинулись по берегам рек непроходимыми джунглями. В саваннах там бродят львы и слоны, и носороги таскают огромные плуги на несчетных пашнях. Там растут совсем другие фрукты, и совсем нет холодов и снега…       Он усмехнулся сам себе, смаргивая с глаз случайную влагу. Вновь поднёс к губам бутылку и отпил три огромных глотка.       — Там города похожи на горы, и чёрные шпили такие высокие, что царапают небо. Там шумят базары и воздух пропитан запахом специй и ароматических масел. Золото и кровь текут реками, и жизнь бушует, как песчаная буря. Это империя магии, и все там наполнено ей до отказа. Магия там гонит воду в фонтаны, и магия зажигает вечерние огни. И нет в Тевинтере такого места, где не росли бы цветы… Представляешь, я видел Сто столпов своими глазами, и в скалах росли бугенвилии…       Тревельян улыбнулся вместе с Дорианом, совершенно завороженный рассказом. Его взгляд бродил в потолке, и чудились ему эти сказочные пейзажи.       — Солнце там невыносимо горячее и дни длинные, как маленькая жизнь. А ночи… Там совсем иные ночи, и даже небо другого цвета. Будто бы и не чёрное вовсе, а красноватое, как остывающие угли… Луна там растёт снизу вверх, и звезды совсем другие… Кроме ярчайшей, конечно. Она всегда светит строго на север… — Дориан вздохнул, и рука его, покоившаяся у Тревельяна на груди, погладила мужчину.       — Тевинтерские ночи… — протянул Инквизитор сладко, мечтательно жмурясь и улыбаясь. — Это самые жаркие и весёлые ночи в мире! Я клянусь тебе! На каждом углу играет музыка, и люди смеются, и клубится по улицам дым. Это ночи соблазнов и страстей! Да у всего твоего замка отпали бы челюсти, окажись бы они все разом на нижних улицах моего родного Кваринуса в такую ночь!..       И он замолчал на мгновение, и сердце его стучало неровно и сильно от горячей и бьющей тоски. Тревельян на его бёдрах вдруг поднялся. Приблизился к его лицу, улыбаясь широко и по-дурацки. И мягко коснулся лба лбом, сжимая в своих ладонях ладони Павуса.