Принцесса из тайги

      — Что ты там прячешь?       Резкий оклик заставляет вздрогнуть. Она настороженно приподнимает плечи, пытается расправить невидимые крылья за спиной, чтобы отвлечь нападающего — бабочка лишь тогда выживает, когда её пёстрая расцветка дурманит взгляд.       Но когда Кушель всё же оборачивается, на её лице расцветает неловкая улыбка: враг вовсе не так страшен, как ей показалось сначала.       — Обещаешь, что никому не расскажешь?       Она всегда была странной.       Обычные девчонки возились с куклами, играли в салки у речки, собирали цветы. Они мечтали, часто вслух, о простом, невысоком. Щебетали подолгу, наперебой, не слушая ни себя, ни друг друга.       — У меня будет большущий дом!       — А у меня самый работящий муж!       Кушель же такое никогда не цепляло.       — Смотри, я нашла их в лесу. Вот эта кость из ребра собаки, которая заблудилась в чаще и умерла от голода: её хозяин так и не вернулся за ней. А вон та принадлежала молодой рыжей белке — мальчишки учились стрелять из лука и выбрали её в качестве мишени. К трупу подойти побоялись, его склевали птицы…       Её рот всё никак не закрывается, рассказывая Кенни одну отвратительную историю за другой. Он морщится, руки покрываются мурашками, когда он осознаёт, с какой лёгкостью Кушель касается чьих-то останков.       — Убери. И не смей, прокажённая, ко мне приближаться!       Конечно, он рассказывает об этом родителям. Он ничего не обещал ей, в конце концов. Но вместо того, чтобы ругать Кушель, те лишь мрачно переглядываются.       — Понимаешь, Кенни, твоя сестра… она особенный ребёнок. Будь с ней аккуратней.       Это становится её крестом. «Особенная», «не такая», «чудачка». С каждым годом клеймо становится хуже.       С каждым годом людской говор всё больше крепчает и злобится.       Кенни думает, было бы лучше, если б девчонка и вовсе никогда не начала говорить. Лет до пяти она была тихой и спокойной, её странности легко можно было скрыть. Но когда Кушель исполняется девять, они вместе с матерью вынуждены уехать из посёлка. Куше говорит соседу, что он умрёт на следующей неделе, и ровно в срок здоровенный крепкий мужик уходит на тот свет из-за обычной простуды. Её мать впопыхах собирает вещи. Руки трясутся от страха, что их запрут в собственном доме и сожгут суеверные местные.       — За что Господь послал мне такое дитя? Где я так согрешила?       Кенни смотрит вслед уезжающей повозке. Он думает с облегчением, что теперь на него перестанут указывать пальцем в школе при церкви. В клубах поднимающееся с дороги пыли растворяется его маленький ночной кошмар.       Он ничего не слышит о Кушель вплоть до эпидемии.       Ему пятнадцать. Он мечтает о приключениях и внимании со стороны прекрасного пола. На деревянных полках в ряд стоят книги о героях, которые отдают свои жизни на поле боя. Звон металла так и гудит в ушах, когда перелистываешь одну страницу за другой. Кенни хочет также. Тихая жизнь родителей ему не по нраву.       Но как мечтать о великом, когда подводит собственное тело? Когда даже конечности в узде удержать не можешь. И приходится терпеть чужую заботу, прикосновения влажного полотенца к лбу. У Кенни сильный жар. Часы сливаются в один кривой комок, он теряет время, теряет себя.       Кенни мысленно готовится встретить свой конец. «Вот таким жалким он будет, — думает он, — сдохну, как крыса. Меня даже нормально не похоронят». Он закрывает глаза, проваливаясь в дрёму, из которой нет выхода.       Когда он снова приходит в сознание, Кушель ласковым тихим голосом произносит:       — Пей.       И в рот Кенни вливается горьковатая на вкус жидкость. Он настолько слаб, что не может даже сосредоточиться на вкусе или поморщиться. Ему хочется оттолкнуть чужую руку, сказать, что уже поздно. Болезнь держит его в тугих тисках, и соблазн раствориться в её лапищах слишком велик.       — Живи, Кенни, — шепчет Кушель, — в мире так много удивительных вещей, которых ты ещё не видел. Не уходи так рано, прошу. Борись.       И это неожиданно помогает.       Кенни может спокойно стоять уже спустя неделю. Тело немного ослабло из-за болезни, но он исправно пьёт настойки трав, которые ему советует Кушель. Её мать, измученно улыбаясь, говорит родителям Кенни:       — Рада, что мы хоть чем-то смогли помочь.       Они собираются вновь уехать. Насколько понимает Кенни из разговора, в какую-ту глушь, где о Кушель никто не узнает. Он представляет сестру в одинокой заброшенной лачуге где-то глубоко в тайге. Наедине с холодной матерью, которая никогда себе не признается, что боится силы дочери больше всего на свете.       — Если б ты не приехала, я бы умер, — Кенни не уверен, спрашивает ли он или утверждает. В любом случае Кушель в ответ только согласно молчит. — Значит, ты можешь лечить людей? Даже верных покойников, вроде меня?       На этот раз она хмурится.       — Не я лечу, — травы. Я лишь могу уговорить Смерть дать человеку ещё немного времени. Или забрать другого. Если она вцепилась в кого-то, то без жертвы уже не отпустит.       Кенни смотрит в окно на кучевые облака и нежно-голубое небо. Смотрит на бескрайние просторы полей с редкими островками кустов и деревьев. И в этот момент он чётко осознаёт: он может любоваться этой картиной сейчас лишь по той причине, что Кушель скормила Смерти кого-то другого. У неё есть сила выбирать, кому жить, а кому — нет. И сегодня Кенни повезло, что эта сила всё ещё находится на его стороне.       Она встаёт, чтобы выйти из комнаты, собрать свои вещи и сесть в повозку. Шуршит тёмно-синий подол платья, скрипят деревянные половицы. Кушель собирается вновь уехать, исчезнуть так, будто её никогда и не было.       — Хей, Куше, — одергивает её Кенни, — ты только не пропадай, ладно? Пиши хоть письма из этой своей тайги. А то родная кровь как-никак.       Когда он поднимает на неё взгляд, Кушель держится за дверную ручку, но не смеет пошевелиться. Её благородного серого цвета глаза широко раскрыты, тёмные ресницы ярко видны на фоне бледной кожи.       — И… о чём мне писать?       — Да какая разница, — Кенни повышает голос, дергает плечами и отворачивается. — Только не ерунду всякую. А то мне читать будет скучно. Ты знаешь, я это дело в целом не люблю.       Кушель кивает и выходит. Кенни чувствует, что что-то сильно изменил в своей судьбе, но это ощущение его не тревожит. Он решает, что сделал правильный выбор.       Чуть позже вечером он помогает расположить в повозке их чемоданы. На дворе темно и пахнет переспевшими яблоками. Мать Куше не захотела ехать домой при свете дня, побоялась, что соседи их вспомнят и отомстят юной ведьме.       — Кенни, — неуверенно зовёт его сестра, — дай мне руку.       Он чувствует, что в его ладонь что-то кладут, но не видит, что именно — рука Кушель загораживает обзор.       — Это оберег. Носи его на шее, не снимая, и тогда он уведёт от тебя беду.       Рука исчезает. Появляется странной формы серый камушек на ниточке. Кенни гладит его поверхность большим пальцем. От камня веет холодом, как от надгробной плиты или маминых дорогих бус.       — И смерть тоже? — он задаёт, как ему самому кажется, очевидный вопрос. Кушель едва заметно улыбается и сжимает его запястья в ответ заботливым теплым жестом.       — И её. Береги себя.       Они вновь уезжают, но теперь он знает, что не навсегда. И теперь ему от этой мысли даже спокойней. Кенни сжимает в кулаке оберег, прячет его ото всех, словно это — самая драгоценная вещь в его жизни.       Уже через две недели ему приносят коротенькое письмо с тонким витиеватым почерком Кушель.

***

      — Чего ж вы так, мужики, — вздыхает Кенни с притворным разочарованием в голосе, — вас ведь предупреждали — не связывайтесь с нами. А вы всё равно полезли, сволочи. Вот скажи, надо оно вам было?       Мужчина сморит на него в ответ постепенно стекленеющими глазами. Из груди у него торчит окровавленная рукоять ножа — лезвие проткнуло лёгкое, и теперь при каждом жалком вздохе бандита в комнате раздаётся неприятный булькающий свист.       — Не надо, — отвечает за него Кенни. — Выходит, подохли зря.       Он выдёргивает нож, облегчая тем самым чужие страдания. Оставлять свои вещи в трупах — не его почерк. Нож хороший найти — это, между прочим, целое дело.       Второй этаж заляпан кровью, металлический привкус вязкой дрянью оседает на языке, когда делаешь вдох. В коридоре Траут перевязывают руку. Пуля косо проскочила по её плечу, так что обойдётся уродливым шрамом. Сегодняшнее дело — особо удачное. Они расправились с другой бандой, не понеся при этом потерь. Восстановили свой авторитет на улицах. Кенни гордо вышагивает по каменному полу, улыбается широко и зубасто.       — Не кажется ли вам, друзья мои, что это дело нужно отпраздновать?       Траут поднимает на него тяжёлый взгляд. Она не любит иметь дело с трупами, больно принципиальная. До последнего пытается уйти в суровую дипломатию, договориться, устроить сделку. Кенни порой это подбешивает. Он не любит долго трепаться, тем более, когда говорить нужно вежливо, подбирая слова с такой же педантичностью, как ходы в шахматах. Да пошли они нахуй.       — Я знаю хорошее местечко здесь неподалёку, — заявляет довольный Дюран, — вот там уж точно пожрём нормально. А то мясо это вяленое уже в печёнках сидит.       Кенни отвешивает ему подзатыльник.       — Эй! — как по-детски обиженно пищит Дюран.       — Цыц. Нашёлся тут, пижон, мясо ему уже не нравится, — ругается Кенни. Своих людей он держать привык в строгости. — Ладно, заканчивайте здесь и пойдём уже.       «Хорошее местечко» на первый взгляд выглядит как обычная таверна. Когда они проходят внутрь, Кенни подтверждает догадку о том, что это она и есть.       — Пошёл прочь из моей таверны, чёрт плешивый! — ругается тёмноволосая пышногрудая женщина за прилавком. Ростом она чуть выше Траут. По властному голосу и угрожающему внешнему виду можно наверняка сказать, что это хозяйка заведения. В зале шумно, много народу мельтешит перед глазами, но их в толпе она вылавливает с удивительной меткостью.       — Да не ори, Марта, не так часто к тебе захожу, — пытается оправдаться Дюран перед ней.       — Вот и славно. Глаза б мои тебя не видели, — ворчит Марта. Затем она всё же тушуется, осматривая своих гостей. — Чего надо?       — Всё лучшее, для меня и моих дорогих друзей! Голодные пришли к тебе, как волки. Подай чего-нибудь сочного, аппетитного, ну, как ты умеешь. Заплатим сполна.       Кенни думает, что за такой наглёж можно и по бубну получить, но Марта, на удивление, лишь вздыхает и указывает им на свободный стол. Траут сидит ещё зелёная после недавней перевязки, она — единственная, кто отказывается от пива и хлебает за столом кислый морс. Остальные выглядят куда счастливей. Их обслуживают, как особенных гостей, что не может не льстить шайке потасканных дворовых псов. Юркая молоденькая официантка приносит тарелки с едой. Кенни шлёпает её по упругой заднице, и девушка в ответ возмущённо шипит, светя покрасневшими ушами. Его парни после этого на неё разве что облизываются. Они знают, если кто-то приглянулся Кенни, значит, это его. Только его и точка.       Еда действительно оказывается сносной, так что после пары пинт пива Кенни спрашивает у Дюрана, кивая в сторону Марты:       — Кто она?       — Сестра, — отвечает Дюран добродушно. Щёки его уже покрыл липкий алкогольный румянец.       — Сестра — это здорово, — авторитетно заявляет Кенни. — Родню свою беречь надо.       — А у вас она разве есть?       Он загадочно хмыкает в ответ.       Делая очередной глоток горького хмеля, Кенни думает о том, что давно не навещал Кушель. Сейчас у него есть и лишние деньги, и, вроде как, даже свободная минутка, так что съездить к ней не кажется такой уж дурной затеей. Может, он даже будет желанным гостем в её доме.       Мысль кажется абсурдной, и Кенни усмехается, погружаясь в марево слившихся между собой чужих голосов.

***

      — Значит, моя маленькая Куше выходит замуж? — потягиваясь в лучах закатного солнца, озвучивает очевидную истину Кенни.       Дом выглядит таким тёплым, будто его украли из детской фантазии большеглазой сиротки. Наполненное рыжеватым светом помещение на самом деле крохотное. В тесной кухне Кушель едва ли может нормально развернуться, пара шагов в сторону, и ты упираешься в стену. Но чем меньше места, тем проще его обустроить. Каждая горизонтальная поверхность используется с максимальной продуктивностью, кухонные полки давятся от обилия специй и банок с мариновкой. Уютно, ничего не скажешь.       Кенни медленно смакует толстую папиросу. Ему больше по душе простор, он родился и вырос на равнинах, постоянно странствующий бандит, чья душа всё никак не успокоится. В стенах дома Кушель ему, откровенно говоря, душно. Он широко распахивает небольшое окошко. На улице играет, визжа, соседская детвора. Скорее всего, лет через пять по тем же закоулкам будут бегать и дети Кушель.       От этой мысли хочется глубоко и со вкусом затянуться.       — Скоро Итан вернётся с работы, и я накормлю вас обоих ужином. А пока, может, ты хочешь чая?       Кто бы мог подумать, что после смерти матери она так изменится? Перестанет быть затворницей, выйдет к людям. Повзрослевшая Кушель, кажется, научилась сдерживать свои способности. Или растеряла их, кто ж теперь знает. Кенни не хочет спрашивать, поднимая столь неприятную тему. У него складывается ощущение, что как только он начнёт говорить об этом, весь дом содрогнётся от землетрясения. Фантазия рухнет, как карточный домик. Куше окажется укрыта тёмными конечностями тайги, пахнущими хвоей и брусникой. Совсем одна в кривой деревянной избушке.       Будет правильней, если она заведёт семью. Если у неё появятся милые хохочущие детишки с благородными серыми глазами. Кенни, может, увидит их на присланных в письмах портретах, но вряд ли захочет знакомиться лично. Нечего марать своими грязными лапами чужое счастье.       — Ты знаешь, у меня, по сути, не так уж и много времени, — Кенни стряхивает пепел на пол, игнорируя аккуратное каменное блюдце, поставленное специально для него. — Работа не дремлет, и всё такое.       — Останься, — ласковым голосом просит Кушель, — он давно хотел познакомиться с моими родными, а кроме тебя… у меня, наверное, уже никого в живых нет.       Она устало улыбается, после чего опять разворачивается к плите, мешая красноватого оттенка варево. В кастрюльке суп умиротворённо булькает, звук выходит почти успокаивающим.       «Чёрт с ним, — думает Кенни, — в последний раз можно и засидеться».       Он приходит в её дом незваным гостем. Самоуверенно поднимается на крыльцо, так, словно хоть кто-то в этом свете может быть рад его визиту. Стук выходит громким и малость угрожающим. Он даже не знает, дома ли Кушель. Не знает, живет ли она здесь на самом деле, или соседи спутали его сестру с кем-то другим. Наверное, это и не важно. В конце концов, от одной несчастной встречи или и вовсе её отсутствия их отношения сильно не изменятся.       Кушель улыбается, когда видит его, непривычно загорелого и с отросшей чуть ли не до самых плеч шевелюрой. Она прижимается к его груди, дрожа от смеха, как замерзшая бабочка. Говорит, что скучала, на что Кенни криво улыбается и почти ей верит.       — Кенни Аккерман, — протягивает он руку Итану. Кенни выше его наголову, сложен куда лучше, да и чертами лица будет поприятней. От этого почему-то глотку режет чувство, похожее на гордость. Итан держит мясную лавку. После работы от него тянется шлейф запаха куриных лап и сырокопченой колбасы.       — В голодные времена не пропадём, — шутит Итан, рассказывая про ферму брата, чьей продукцией он в основном и торгует. Кенни думает, что он жалкий серый человечишка. Но, может, для Кушель его образ жизни не так уж плох. Может, вышедшей из тайги бесприданнице большего и не надо?       Сперва Итан косится на Кенни с опаской и недоверием. Его узкие глазёнки сверкают ревностью. Он долго расспрашивает о том, насколько близкие они родственники, много ли времен проводили вместе по детству и прочую ерунду. Успокаивается, кажется, только когда Кушель ставит перед его носом глиняную тарелку с супом.       — Превосходно, как и всегда, — искренне хвалит Итан стряпню невестки, — ты у меня — настоящее золото!       Он противно причмокивает, с жадностью поглощая свою порцию. Кенни, привыкший питаться чем попало в перепачканных дорожной пылью тавернах, рад воспользоваться возможностью поесть нормальной домашней еды. Да только готовит Кушель отвратительно, и после третий ложки Кенни уже готов пойти на любые уступки, лишь бы закончить это мучение.       — Что-то я не сильно голоден, сестрёнка, — нагло врёт он, улыбаясь зубасто. Кушель понимает. Кушель его читает насквозь, но ничего не говорит.       После ужина Итан предлагает выпить рюмку-другую дедовской настойки. Кенни редко отказывается от выпивки, тем более, когда его угощают. Они продолжают сидеть в тесной кухоньке. За окном стрекочут цикады, последних детей загоняют по домам.       Итан лепечет о Кушель.       — Я нашёл своё счастье в жизни, — вдохновлено вещает он, — жду не дождусь, когда мы обручимся.       Кенни слушает его лишь краем уха. Он думает о своём. Вспоминает все те разы, когда ему благодаря одному только чуду удавалось остаться в живых. На улицах про него шептались, мол, Кенни продал душу Дьяволу, так что его теперь никакие пули не берут. На самом деле на его теле была парочка шрамов от огнестрела. Уродливые белёсые пятна, оставшиеся после нетяжёлых ранений. Но на Кенни всё заживало, как на собаке. И из крупных передряг он всегда выбирался без особых потерь. Люди вокруг дохли, сам Кенни — нет. Может, действительно было в этом что-то дьявольское?       — Она стала хозяйкой моего сердца с самого первого дня, — продолжал Итан тем временем, не обращая внимания на то, слушают его или нет, — как только увидел её тогда на ярмарке, сразу сказал — женюсь. Сейчас вот ждём, когда мои родные приедут из Троста на церемонию. Не хочу проводить её без тётушки Матильды.       Что-то цепляет Кенни в этом рассказе, и он спрашивает:       — Так… сколько вы знакомы?       — Да вот вторая неделя пошла уже.       У Кенни падает сердце.       Он курит на крыльце, слушая лёгкий гогот ночных насекомых. Где-то через три дома отсюда без устали мяукает котяра. Кенни представляет его жирным чёрно-белым котом, в которого удобно кинуть сапог. Эта обиженная судьбой тварь продирает ночное спокойствие и сильно раздражает. Но лучше сейчас думать о ней, чем о каше, творящейся в голове.       — Ты знаешь, что я сделала, — Кушель беззвучно подкрадывается сзади, но Кенни не дёргается, слыша её мягкий голос. Какая-то извращённая его часть ждала этого разговора.       Он думает, что, наверное, навести приворот на человека для Кушель — как два пальца обоссать. Тем более, на такого болвана, как Итан. И почему она не выбрала кого по краше?       — Ты ненавидишь меня? — осторожно спрашивает она.       — С чего бы? — усмехается Кенни. Пепел сверкает группой искорок и растворяется в темноте, сгорая по ходу своего неизбежного падения.       — Я держу его рядом против его воли. Он не понимает, что делает. Он меня не любит.       Кенни выпускает длинное облачко дыма, пытаясь разглядеть противного кота. Но на улице темень, ни черта не видно. Он поворачивается к Кушель, смотрит на неё серьёзным тяжёлым взглядом.       — Ответь мне, только ответь честно, — произносит он без намёка на шутку, — ты счастлива так?       За спиной Куше домашний шёпот и уют. Чистенький милый дом, похожий на тысячу других. Но самое главное — семья. Ещё только зарождающаяся, но уже семья. И Кушель отвечает ему суровым взглядом воина, который готов за всё это сражаться насмерть.       — Да, — уверенно произносит она.       Кенни снова думаёт о тёмном лесе с ароматом хвои, о кривой деревянной избе. Он представляет себе маленькую одинокую принцессу, за которой никто не придёт. Девочку, в чьих глазах одиночество прогрызло дыру.       Он придирчиво осматривает дом, возвращаясь к образу Итана — жалкого мусора, на который Кенни, как правило, не обращает никакого внимания.       — Это главное, — говорит он, вновь коротко затягиваясь, — остальное меня не ебёт.

***

      Кушель плачет.       Вокруг шумит ливень, где-то внизу бурным потоком стекает по острым хребтам горная река. Кенни не чувствует ударов капель о своё лицо, лишь знает, что вокруг темно и очень мокро. Хочется закутаться в плащ понадёжней, но его нет. Ничего нет. Только вздрагивающие плечи Кушель да её утопающие в тёмной воде ступни.       — Я лишь хотела… — голос дрожит, упорно сопротивляется, словно ржавый механизм часов, не желающий отправлять стрелку в ровный путь по правильному кругу, — я думала, Итан должен знать…       Её волосы мокрые, вся одежда — тоже. Кенни хочется взять её за шкирятник и унести куда-то, где суше. Он почти не обращает внимания на то, что она жалко лепечет, он думает, что Куше бредит.       Но неожиданно её голос наполняется силой. И болью, такой отчаявшейся, глухой и озлобленной.       — Он особенный. Избранный судьбой наследник, — упорно сопротивляясь слезам, проговаривает Кушель, — Итан должен им гордиться.       Кенни не понимает и половины, мысли как будто стёрли. Он пытается подойти ближе, разглядеть Куше получше, но между ними как будто невидимая стена.       — Должен! — рычит она в ярости, — должен быть счастлив! Почему он испугался?       Она задыхается, крупная дрожь берёт тело. Кушель обнимает себя, дёрганным движением пытается утереть слёзы.       — Они никогда его не полюбят… — продолжает она тихо, — мой маленький мышонок… он будет так же одинок, как и я.       Голос уходит в неразборчивый шёпот. Куше, наконец, поднимает голову, смотрит на Кенни не серыми, а мертвенно-бледными глазами. Пустыми, покинутыми, как у слепых. И сама она сейчас как калека.       — Никогда… — продолжает шептать она в отчаянии, пока её голос не превращается в дикий вой. Она кричит, кричит так громко, что барабанные перепонки отдаются болью. Кричит с таким отчаянием, что у Кенни внутри всё против воли сжимается.       Но потом, вдруг, его накрывает оглушительной тишиной. И сон обрывается.

***

      Кенни несуеверен.       Настолько несуеверен, насколько это возможно, когда твоя младшая сестра — ведьма.       Иногда его женщины спрашивают, зачем он носит на шее этот дурацкий камешек. Они касаются его ухоженными пальцами, вертят в руках. Кенни в такие моменты игриво хватает их за запястья и обездвиживает. Реже огрызается, улыбаясь так, что у собеседницы от страха подкашиваются коленки.       Нечего лезть туда, куда не просят.       Порой, когда на душе становится совсем погано, Кенни и сам играется с оберегом. Сжимает его в большой ладони и представляет, как хорошо сейчас идут дела у Кушель. В его голове всегда полон дом детворы и Итан на несколько сантиметров выше, чем есть на самом деле. Это немного помогает.       Кенни был бессовестным мудаком столько, сколько он себя помнит.       Так что в какой-то момент он решает: лучшее, что он может сделать для сестры — это исчезнуть из её жизни. Оставить её семью в покое, не впутывать в неприятности. Врагов у Кенни предостаточно. Нельзя допустить, чтобы они узнали про Кушель.       Он ничего не слышит от неё на протяжении почти семи лет. А потом видит этот чёртов сон.       — Простите, мы знакомы? — неуверенно интересуется Итан. Его причёска выглядит небрежно, тёмные усы давно уже стоит подстричь. Кенни, хмыкает себе под нос, чуть отодвигает шляпу, представляясь. Бандитская привычка — лишний раз не свети на улице лицом, если не хочешь нарваться на неприятности. Мало ли, кто тебя узнает.       Лицо Итана бледнеет, когда он слышит его имя. Помнит, значит. Итан пытается закрыть дверь, но Кенни не дает. Он всё ещё наголову выше и во много раз сильнее.       — Ну же, зятёк, где твоё гостеприимство? — скалится Кенни, — так давно не виделись, а ты мину воротишь.       Ему кажется, будто он до сих пор слышит протяжный вой сестры. И вокруг всё мокро-мокро, течёт вода, грубые капли дождя хлещут по лицу. Мысль о том, что Куше мертва, крутится в голове на повторе. Кенни нужно знать. Нужно знать наверняка, что с ней произошло и где лежат теперь её кости.       — Пожалуйста, скажите, что Вам нужно, и уходите, — собрав остатки смелости, произносит Итан, — мне неприятности не нужны…       — Разумеется, — Кенни отпихивает его от двери, без стеснения проходит внутрь, — это понять несложно. Видишь ли, Итан, мне нужно знать, где Кушель. И у меня есть подозрение, что ты — последний, кто её видел. Поэтому быстро выкладывай мне, всё, что знаешь, или я вскрою тебе глотку и уйду, не дожидаясь, когда тело остынет.       Итан отвечает, быстро и невпопад. Оказывается, Кушель исчезла спустя пару недель после свадьбы, так что он, бедненький, убивался, на других женщин смотреть не мог. Итан думал, её украли. Случился какой-то несчастный случай, о котором он никогда не узнает подробности. В местном отделении полиции его уже прозвали сумасшедшим и пару раз пытались упечь в дурку.       — А на днях она объявилась, и я понял, что случилось. В мою бедную Куше вселились бесы!       Кенни смотрит на Итана с раздражением и лёгкой усталостью. Он уже сильно сомневается в том, что идти сюда было хорошей затеей.       — Знаю-знаю, как это звучит. Но она бредила, честное слово. Говорила, что нашего сына выбрала сама Смерть, а ещё притащила эти кости…       — Что?       — Я могу отдать их Вам, если они нужны. Хотел их сжечь, но даже в руки взять не могу — тошнота берёт.       Итан показывает Кенни кости, и того накрывает таким едким чувством ностальгии, что кажется, будто всё тело сжимается, подобно пружине. Это не просто останки. Скрепленные с камнями или палками и перевязанные между собой неумелой рукой, они больше напоминают части чего-то, инструменты или… игрушки.       «Мой маленький мышонок», — врезается в сознание раненный голос Кушель.       Пружина стреляет. Кенни, не задумываясь, бьёт растерявшегося Итана по его свиной морде. Тот неуклюже плюхается на задницу, смотрит на него большими удивлёнными глазами и брезгливо пытается вытереть бегущую с носа кровь. Кенни может его убить прямо сейчас, запинать ногами до смерти. Но Итан не виноват в том, что он, Кенни, столько лет сестру не навещал. Не виноват в том, что Кушель сбежала, как только поняла, что отпрыск пойдёт в неё. Итан вообще ни в чём не виноват, он — всего лишь жалкий человечишка.       Кенни выходит из дома с явным желанием напиться, однако в пабе он не остаётся. Покупает бутылку добротного виски и шагает по безлюдной сельской улице. Его тянет куда-то, но он не понимает, куда, пока ноги не оказываются у самой кромки тёмного леса. Голос сестры зовёт его без остановки, и Кенни делает пару неуверенных шагов вперёд, думая, что он, наверное, бредит.       Хвойные лапищи заглатывают его, не оставляя и следа от высокого силуэта.

***

      Ещё толком не успело рассвести. Кенни лениво открывает глаза, не шевелится, пытаясь собрать себя по кусочкам. Он замёрз, тело окаменело, а голова наполнилась тяжестью, припоминая вчерашнюю выпивку.       Напротив него, у костра, сидит Кушель. Подол её тёмного платья изодран, то тут, то там виднеются тёмные пятна. Она опускает руку в тлеющий костёрок, без колебании шевелит пальцами угли, которые загораются лавовыми узорами в ответ на её медленные прикосновения.       — Что ты делаешь? — хриплым голосом спрашивает Кенни.       Кушель бросает на него взгляд, уставший, но проникновенный, почти нежный. Она медленно поднимается и делает шаг в сторону ближайшего дерева. Касается его испачканной углём рукой, оставляя две тёмные линии.       — Метки.       Кенни резко просыпается, вскакивает на своей скромной лежанке. Сердце стучит быстро и рвано, в голове всё ещё застыла противная тяжесть, но оцепенение прошло. Кенни проходится ладонью по лбу, убирая лезущие на глаза волосы.       В лесу светло. Безлико серое небо виднеется между пышными кронами деревьев. Кенни не может найти солнце и потому не понимает, который час. Он глухо ругается и собирает свои пожитки, решая продолжить путь, как можно скорее.       Две тёмные линии всё ещё украшают ствол старой берёзы. Кенни не без опаски касается метки рукой. Угольный след не размазывается, не остаётся на пальцах, он будто въелся в кору, сливаясь с рисунком растения.       Кенни оборачивается на давно потухший костёр. Из-за плотного тумана в лесу чертовски сыро, поэтому озадачиваться на счёт риска пожара он не стал. Среди углей, тёмных с шершавыми серыми листьями, виднеется кругловатый символ, вычерченный на прогоревшей земле. Кенни с трудом сглатывает. Он не уверен в том, что ждёт его в конце пути — этот факт грузит и без того нелёгкую голову. Но об остановках не может идти и речи. Кенни продолжает идти, дорога его петляет от одной метки к другой. Порой он слышит странные шорохи и, как ему кажется, даже обрывки чьих-то голосов, но звуки не пугают. Он не один гуляет по лесу, призрак сестры ступает с ним рядом, согревая своим молчаливым присутствием зябкий осенний воздух.

***

      Кушель приводит его к дому.       Дым поднимается из трубы неровными серыми пятнами, которые растворяются в вышине, сливаясь с таким же скучным, блёклым небом. Кенни стучит в тяжёлую, дубовую дверь, но ему никто не спешит открывать. Возможно, Кушель просто довела его до нормального ночлега, до избушки лесника, который отлучился ненадолго и бродит сейчас по округе, осматривает свои территории, проверяет капканы. Это было бы логично. Но вокруг двери всё дерево исписано незнакомыми Кенни рунами, и он сомневается в том, что лесники бывают настолько суеверными.       Не говоря уже о том, что он увидел небольшой тотем из костей на тропе, ведущей сюда.       Кенни заходит внутрь. Изба встречает его едва заметным теплом и громким, почти оглушающим молчанием. Стены как будто спят, лишённые хозяйки. Кенни траурно хмурится, отгоняя от себя назойливую картинку, в которой Куше встречает его здесь, живая и здоровая. Он злится, толком не понимая, на что. Его сестра умерла — это очевидно. Её больше нет, он её не найдёт.       Что он тогда вообще ищёт?       Кенни отходит от порога, желая осмотреться. В избе царит полумрак, окна прикрыты плотным узорчатым тюлем. На ткани вьются пушистые цветочные бутоны, лепестки тесно прилегают друг друг, слова солдатики — один к одному. Кенни хочет пропустить немного света в помещение, поэтому он грубовато одёргивает занавеску, но на улице слишком пасмурно, чтобы это возымело хоть какой-то приличный эффект.       Неожиданный глухой звук заставляет его обернуться.       Пальцы, держащиеся за колючую ткань, непроизвольно сжимаются. Кенни придирчиво вглядывается в темноту, не зная наверняка, какая тень может двинуться в следующее мгновение. В избе неисправимый бардак, шкафы полнятся от непонятной Кенни дряни, на стенах висят веники из сушёной листвы, рыболовная сетка, загадочные лоскуты. Он проходит к следующему окну медленно, ступая по скрипучим деревянным половицам так, как будто пол — это минное поле.       Он одёргивает следующую занавеску, и на этот раз глухой звук ещё больше напоминает быстрый топот. Кенни успевает заметить движущийся силуэт, но не успевает проследить за тем, куда тот убегает — его отвлекает упавшая банка с соленьями. Звон стекла оказывается чрезвычайно громким в этой напряжённой тишине, а запах уксуса — тошнотворным и отвлекающим. Кенни морщится, теряя самообладание. Его раздражает скользкое ощущение страха, ползущее по коже.       — Выйди из тени, трусливый засранец! — зло ругается он, ступая во мрак.       Все знают, что лучшая защита — это нападение, но мало кто знает, что лучшая защита, когда ты не можешь добраться до оппонента — это провокация. Кенни бросает загадочной твари вызов, и та принимает его, совершая рывок.       Их потасовка не похожа на драку. Кенни вовремя замечает у противника острый предмет, и мгновение спустя нож уже валяется, сверкая чистым железным лезвием, в дальнем углу комнаты. Это привычный приём, не вызывающий у него сложности. Это спокойно и правильно. Во много раз лучше сражаться с загадочным монстром лицом к лицу, чем смиренно стоять и ждать, когда он выпрыгнет на тебя из темноты.       Кенни хватает лохматое чудовище за шкирку, оттягивая ворот бесформенной рубахи. На него снизу вверх устремляется сталь чужих серых глаз. Кенни узнаёт их холод. Перед ним не страшное порождение топких болот и туманов, нет — обычный ребёнок. Только он успевает вкусить эту мысль, как безобидный на первый взгляд малец вгрызается ему в руку острыми, наверняка ещё молочными зубами. Кенни смачно ругается, не стесняясь в выражениях, и швыряет мальчишку в сторону так же грубо, как кинул нож минуту назад.       С руки капает кровь. Кенни поднимает ладонь, чтобы осмотреть её. Рана оказывается маленькой, но глубокой, сделанной в порыве совершенно не детской ярости. Он улыбается. Даже смеётся хрипло, хотя забавного здесь мало.       — Крысёныш, — хохочет Кенни, пока кровь крупными каплями падает на пол. Он опускает взгляд на мальчишку, который сидит, насупившись, около ножки стола. В глазах у него застыли предательские слёзы — видимо, сильно таки приложился. У Кенни тяжёлая рука, и силу свою он беречь не умеет.       — С ножом обращаться ты, конечно, не умеешь, но за смекалку хвалю.       Кенни сначала поднимает нож, а затем направляется к мальчику. Садится возле него на корточки, прямо под испепеляющий хмурый взгляд.       — Хочешь, научу, как им правильно пользоваться? — говорит он, хватая нож за острие. Кенни протягивает его обратно владельцу, так что лицо у пацана немного меняется, становится более вытянутым, удивлённым.       — Хочу, — мальчик с ревностью забирает своё оружие обратно, но нападать больше не пытается, опускает взгляд вниз, как будто чем-то пристыжённый.       — Как тебя звать? — спрашивает Кенни.       — Ривай, — всё так же хмуро отвечает малец.       По всей видимости, Кенни нашёл то, что искал.